мы огрызаемся

Женщины, бывшие прежде только рабынями, повидимому и теперь еще не целиком освободились от морали рабынь. «У каждой есть своя цена, — думал он, — даже в наши дни. Одну покупают за косынку, другую за три папиросы, третью за дворец или высокий титул. В наше время миром правит тот же закон: женщина продается, а мужчина покупает ее. Редко бывает, чтобы женщина отдавалась мужчине, не спрашивая о цене. Он по крайней мере не знал такой женщины».

— Великолепно, — сказал он. — Вы даете прекрасные ответы, которые, собственно, ответами не являются.

Одного движения его бровей достаточно, чтобы люди говорили или умолкали. Но в обществе ведь каждый считает, что он может говорить когда и сколько ему угодно, и так громко, как ему вздумается. Да, именно, так громко — это главное. Одну минутку…

«Совсем как в семидесятом, — думал он, — когда мы все боялись, что попадем в плен. Наш генерал сказал нам только: „Щенки!“ Да, больше ничего. Так и нынче. Достаточно лишь взглянуть на его лицо. Никакой тревоги. Ни малейшей… кхе, кхе…»

Впереди плоских железных касок шагает молодой американский офицер. Он немец, фамилия его Мартин. Ему было сказано, что немецкие солдаты отрубают детям руки. Он читал об этом в газетах, он даже собственными глазами снимки видел. И вот он пришел, чтобы стереть с лица земли этих извергов рода человеческого.

Холуев учат не иметь своего мнения.

Всегда хотелось быть героем.
— Вот наш герой! Он прорвал блокаду в осажденные то ли в Киев, то ли в Донецк… и привёз нашим женщинам кружева на платья, а нашим бойцам — праздничные аксельбанты.

«Красивые мужчины склонны к легкомыслию, — пронеслось в его мозгу, — а он слишком красив и обходителен, чтобы быть серьезным и искренним».

Французы отсекали головы дворянам, потому что те никак не хотели понять, что третье сословие тоже имеет свои права. Они этого просто не постигали.

Слова еще не создали ни одного произведения искусства, но разрушили уже многие.