Наших женщин с утра лучше не трогать. Женщина с утра страшей, чем Бабайка. Есть у меня знакомая семейная пара. Симпатичная, интеллигентная. Однажды мыла интеллигентная жена утром посуду. Вошел интеллигентный муж, спросил — почему вчера не помыла? Жена взяла и грохнула тарелку об плиточный пол. Дзынь-ля-ля! Осколками чуть не изрешетило кошку. Муж подпрыгнул: «Сбрендила?» А жена — раз! — другую тарелку. Диалог продолжался примерно еще три тарелки, пока муж не удалился трусливо.

Наша женщина с утр…
… показать весь текст …

Над Иерусалимом облака,
ты не поверишь, цвета апельсина,
вот облако кудлатое, как псина,
вот облако, как детская рука.

А вот закат раскинулся, высок,
над светлыми, над вечными холмами…
читай свои молитвы на восток,
мой имярек, неясными словами.

Читай свои молитвы на восток,
они дойдут куда верней, чем почта,
клочок земли, и неба лоскуток,
да вечность между ними — вот и всё, что
… показать весь текст …

Шли облака по небу, а дожди
шли по земле, и листья устилали
их путь, и было нечто впереди,
что прошлым объясняется едва ли.
Мне снился сон опять о том, что сон
мне снился, будто повторялись снова
причины и последствия времён,
нелепости и бедствия былого.
И жизнь опять была подчинена
той музыке, в присутствии которой
мы счастливы. И светлая луна
всплывала ввысь за выцветшею шторой.
И всё казалось — радуйся, живи,
ни боли, ни беды, ни беспокойства…
… показать весь текст …

…и задумчивый город засыпан опавшей листвой,
и пронзителен воздух — такие теперь времена…
Это поздняя осень кружит над моей головой,
жёлто-красная осень, так странно похожая на те, которые были, и, видишь, куда-то ушли,
оставляя не то, чтобы грусть, и не то, чтобы боль,
но какую-то смуту, и запах подмёрзшей земли,
перемешанный с небом и с той же опавшей листвой.
А над миром горят фонари, всё горят фонари,
так иди, унося эту смуту под синим плащом,
и, как в детстве, опять сам с собой говори. Говори,
что листва облетает на свете, а ты ни при чём.
Вот и слушай пресветлую песню осенних сонат,
осенённую сумраком солнца, как сонной свечой,
понимая, что ты, как всегда, навсегда виноват
… показать весь текст …

К середине шестого десятка
я не праведней стал, ни мудрей,
может жизнь моя лишь опечатка,
Вседержатель мой, в книге твоей?

Но листая пристрастно страницы,
Милосердный, прошу, не спеши…
Дай мне силы к тебе обратиться
в состояньи разбитой души.

всё ни о чём расслаблены умы и льётся шуток сладкое вино и рыцари в тени прохладной тьмы смеясь играют с чёртом в домино

Собственно, с утраты поддержки оно и начинается. Всегда пытаешься опереться — на маму, на друга, на мужчину. Свято веришь, что это и есть любовь, когда вот рука, вот плечо. А всё соскальзываешь, обваливаешься, всё в вату, и там, где было надёжно, там пустота, где было навсегда, там теперь даже не никогда, а серенький такой nothing.
Может, в этих падениях и нарабатывается твоя чёртова ловкость, гибкость там и броня здесь.
Однажды это обязательно произойдёт с каждым, кто достаточно живуч, чтобы не разбиться в мясо: исчезают ожидания, надежды на других людей спадают с тебя, как платье, как оковы. Ты разбегаешься и взлетаешь. И наконец-то становишься счастливой. Абсолютно.

На меня очень сильно подействовал рассказ Тараса Шевченко, записанный в его дневнике. Рассказ такой:
«Шел я в декабре по набережной. Навстречу босяк. Дай, говорит, алтын. Я поленился расстегивать свитку. Бог, отвечаю, подаст.
Иду дальше, слышу — плеск воды. Возвращаюсь бегом. Оказывается, нищий мой в проруби утопился. Люди собрались, пристава зовут…
С того дня, — заканчивает Шевченко, — я всегда подаю любому нищему. А вдруг, думаю, он решил измерить на мне предел человеческой жестокости…»

Дайте мне тот волшебный лист подорожника из детства.