Быть может,мы с тобой грубы.
Быть может,это детский пыл…
Я понимал — нельзя забыть,
И,видишь,все-таки забыл.
Но слов презрительных чуть-чуть,
Но зло закушенной губы,
Как ни твердил себе — «забудь!»,
Как видишь,я не смог забыть.
В багряном рассвете последняя тонет звезда,
Прощается август слегка пожелтевшей листвою.
Теперь уже в осень с вокзала уйдут поезда,
А с ними и я,навсегда попращавшись с тобою.
Теперь уже в осень,обратного нет пути,
В дожди и туманы,и птиц перелетных стаи.
Я знаю как сложно,но все же прошу- прости,
За то,что с тобой теперь мы чужими стали.
Жизнь дана для того, чтобы с крыши смотреть на звёзды,
Строить замки, лепить снежки — пусть «слегка за тридцать»,
Жизнь дана для того, чтобы знать — никогда не поздно
Поменять работу, сделать тату, влюбиться.
Чтобы петь в наушниках громко и чуть фальшивя,
Целоваться в трамвае, кино, на крыльце подъезда,
Верить в сны, НЛО, Кашпировского, Джа и Шиву,
Покорять океаны, джунгли и «эвересты»
.
Чтоб сорваться на море, на Северный Полюс, в Краков,
Сомневаться и падать, входить в одну реку дважды,
Для горячего чая из чашки любимой с маком,
Для кухонной беседы за полночь о самом важном.
Любовь опускает руки и прячется в шуме улиц.
Немного горчит на кухне остывший зелёный чай.
Я видела много глупых и видела много умниц,
И в каждой одна и та же печатью лежит печаль.
Усталые взгляды в небо. В попытках найти причины
Сжимаются губы больно, досадой стянувши нить.
Я видела это небо. Я видела как мужчины
Уходят искать рассветы, взамен обещая быть.
Быть кем-то теперь далёким,
пустым отголоском нервов.
Холодное кофе в чашке (руками бы греть и греть)
Я видела как уходят, немного блеснувши светом,
Термометр мой за окошком понизил градус.
Утрами шкала поползла осторожно вниз.
Кончается лето, и скоро повеса- август
Неспешно сорвет календарный последний лист.
Сентябрь красотою своею манИт и дразнит.
Тревожит сердечко и вводит порой в искус
В душе зарождается яркий кленовый праздник,
Где солнце танцует по нитке янтарных бус.
Готовится дача к убранству садов и грядок.
Зовет мать- природа в дорогу пернатых птиц.
Вдыхаю озон я и вкус ароматных яблок,
Зардевшихся словно щеки румяных девиц.
Моя девочка спит, беззащитно свернувшись в клубок.
Прижимая к груди утомленного мягкого мишку.
Я остался бы с ней. Обязательно, если бы мог,
Но кромсать эту душу собой для меня даже слишком.
Моей девочке снится Москва и, наверное я,
Я когда-то умел охранять её сон от кошмаров.
Я обнял бы её, прикрывая блаженно глаза.
Но зачем оставлять на её спине жуткие шрамы.
Моя девочка пьёт апельсиново-яблочный фреш.
Я её отучил заливать свою боль алкоголем.
Я б сумел залечить в этом сердце пробитую брешь,
Но зачем подчинять без того надломлённую волю.
Моя девочка плачет, из глаз её капает боль.
Как наивный ребёнок, к щекам прижимает ладошки.