Павел Пруцаков

Серьги у сестер, сверчки на шестках. Осталось извиниться перед зеркалом.

Кто не лезет вверх-тот падает вниз. Но и кто лезет вверх-тоже падает вниз.

Не все хотенья схачиваются.

Попытайся простить мне, что я не всегда пел чисто. Попытайся простить мне, что я не всегда был честен. Попытайся простить мне, я не хотел плохого. Ведь я не умел любить, но я хотел быть любимым.

Стоит только поставить где-нибудь памятник, или просто забор-так черт знает откуда нанесут всякой дряни.

Иногда кажется, что черная полоса превратилась в ленту Мебиуса.

А небо все точно такое же, как если бы ты не продался.

Приятно было постоять за дверью.

Мое имя -стершийся иероглиф, мои одежды залатаны ветром. Что несу я в зажатых ладонях никто не спросит, и я не отвечу. И как перед битвой, решительной битвой, стою у каждого перекрестка. На фоне асфальта я вижу свой берег, свою голубую россыпь. На все вопросы рассмеюсь я тихо, на все вопросы не будет ответа. Ведь имя мое-иероглиф, мои одежды залатаны ветром.

Закон никогда не наказывает ПРЕСТУПНИКА. Наказанию подвергается всего лишь тварь дрожащая-жалкая, перепуганная, раскаивающаяся, нисколько не похожая на того наглого, жестокого, безжалостного мерзавца, который творил насилие много дней назад (и готов будет творить насилие впоследствии, если ему приведется уйти от возмездия) Что же получается? Преступник как бы ненаказуем. Он либо уже не тот, либо еще не тот, кого следует судить и наказывать…