Песок часов течёт, не зная крупинкам счёт
Зачем ворошить то, чего в помине нет?
Коль дерево в саду высохло до срока
В его былой тени не встретить мне рассвет.
Что проку в ворчании моём, чья речь — пустой сорняк?
Жизнь — это не еда, не танцы и коньяк.
Я здесь, чтоб дух взрастить до рокового часа,
Иначе каждый шаг, как кромешный каземат и мрак.
Кто здесь чист душой, скажите мне? Кто не знавал греха?
Вся мудрость бытия — как старая труха.
Лишь в зеркале надежд, пред Ликом в час исхода,
Увижу, чья рука была в любви суха.
Коль солнце утренним лучом согрело твой порог,
Отбрось печали прошлых дней, что ты в душе сберёг.
Возьми Хайяма старый том — в нём каждая строка
Как свежесть чистой влаги в зной, как истинный исток.
Жили-были мужчина и женщина, которые однажды встретились и решили быть вместе. Им было хорошо вдвоём, но время от времени появлялся тот, кого они не приглашали, и тот, о «ком не говорят»: её зарплата, которая превышала его доход в разы. И эта была та невидимая гостья, которая не снимала пальто, не пила чай, но время от времени начинала переставлять мебель в доме их отношений. Она садилась на его стул. Гладила его мысли по ночам холодной ладонью. А иногда, когда он хотел обнять жену, становилась…
Словно сталь из Дамаска, прошедшая через огонь,
Слово рубит завесу, ложась на сухую ладонь.
В нём не шёпот песков, не робкая песня ручья —
В нём дыханье самума, стирающий след бытия.
Не ищи в этих строках прохлады тенистых садов,
Здесь лишь ярость пустыни и рокот пустых облаков.
Эта мысль — как гранит, что веками отмыл океан,
Эта воля — как сокол, летящий сквозь пыльный туман.
Каждый бейт — как удар, что чеканит на меди узор,
Разрывает обман, как стрела — подвенечный шатёр.
Словно скальпель врача, вскрывающий старый нарыв,
Этот стих не излечит, пока через пески не пройдёшь.