Я не ушла, я отпросилась у судьбы
На краткий выдох без надрывного субтона,
Без обессиленной повторами мольбы,
Не подчиняющейся Божьему закону.
Лишь на мгновение, на судорожный миг —
Прервать цикличность бесконечных невезений
И заглушить глухонемой истошный крик,
Что заставлял бессчётно падать на колени.
Все дни рождения отградусить под ноль,
Оставив в них покойно-тёплый голос папин,
Перерождая в грусть сжигающую боль
И шрамы сердца — в нитевидности царапин.
Подёрнуты рябью кривые апрельские лужи,
Щербатое солнце за тучами прячет свой профиль.
Уходят любимые, шарф намотав неуклюже,
Оставив в душе — сквозняки и невыпитый кофе.
Уходят без боли, с собой прихватив втихомолку
Всю россыпь любви, второпях рассовав по карманам.
А мы достаём из потёртой шкатулки иголку —
Затем, чтобы штопать сердечные рваные раны.
Колеблется пульс на границе холодного фронта,
Синоптик-печаль режет небо на части незримо.
Но так уж устроены судеб людских горизонты,
Что лютую смерть принимаем от самых любимых.
а я на цыпочках… никто и не услышит…
остатки нежности своей снесу в ломбард…
не надо, сердце… успокойся… тише, тише…
пасьянс не сложишь из души крапленых карт…
не восстановишь связки порванные нотой,
что птицей стреляной срывается в провал…
а, может, сердце, мою нежность купит кто-то…
тот, кто всю жизнь ее отчаянно искал…
а мне — не нужно… ты же знаешь, нам, счастливым,
не занимать вовек осеннего тепла…
и станет взгляд еще по-юному красивым…
поверь мне, сердце… я еще не умерла…
Когда я уйду, не смотрите во след с укоризной,
Не трогайте плечи, давно уже вся в синяках.
Мне ангелом падшим брести по паршивости жизни,
Перо за пером оставляя в гранитных стихах.
Когда я уйду, не пришейте позорную кличку
Фарфоровой куклы, сосульки, солёной на вкус.
Как глупо считать, что под маскою кроется личность
С пластмассою кожи без сердца, без боли, без чувств.
Когда я уйду, поминайте, да только не лихом,
Не рвите сарказмом края кровоточащих ран.
Пусть станет в тот миг до надсадности грустно и тихо,
Чтоб стал в моём голосе слышен вам каждый изъян.
День угасал. Она стояла у окна.
Ночная тишь была прозрачно-невесома,
И задевала кривобокая луна
Блестящий шпиль на черепичной крыше дома.
О чём ей думалось? Пожалуй, ни о чём.
Свободный вдох за столько дней безмолвной пытки,
Покуда корчилось дамокловым мечом
Над ней неверие, которого в избытке.
А разве в сердце не родится пустота,
Когда в желании душевного уюта
Её улыбка — листопадная мечта
Рукою щедрой передарена кому-то.
Пойдём со мной, я покажу тебе Париж,
От шумных радостей слегка уставший за день,
И, растворившись в робкой мартовской прохладе,
Мы будем слушать его сказочную тишь
На обнажённых берегах воздушной глади.
Пойдём со мной, я покажу тебе Париж.
Мы посидим с тобой, обнявшись, на скамье,
Под фонарём с узорно-синим абажуром,
От глаз людских укрыты крыльями амуров —
Так, что бредущий мимо старенький месье
Не разглядит в пенсне две бледные фигуры,
Тайком сидящие, обнявшись, на скамье.
Ломаю крылья. Гуттаперчевый каркас
Уже не чувствует вопящего стозвона.
Не дозвонился, видно, колокол до нас —
Сердцепредателей тревожить нет резона.
Не отпоёшь вовек жестокость тишины
И не замолишь по ночам бескрайнеслёзность.
Мы заслужили этот бал у Сатаны,
Сменив улыбки на бездушную серьёзность.
Тепло из фраз сочится в огненность Геенн,
По междустрочиям — пустоты безразличий.
Наш мрачный путь меж нами выстроенных стен
Непониманием потери ограничен.
О первых цветах разговоры обычно короткие,
Чуть-чуть — и завянут вне всяких весомых причин.
Всегда тонкокрылые, нежные, робкие, кроткие,
Которым не ведома гордость цветочных личин.
Они изливают свой цвет безвозмездно и праведно,
Они засыхают, впитав наши сны и мольбы,
А мы существуем и веруем в истую правильность
Принятия данности в дар от всесильной судьбы.
Живём в сумасбродстве, печали сменяя азартами,
Пытаясь сложить день за годом в свой первый букет,
Что пёстро маячил кому-то за первою партою,
А кто-то получит его лишь на старости лет.
Осеннее предчувствие Любви,
Завёрнутая в небо безмятежность.
Лишь чувствуется шёлковая нежность
Трепещущая бабочкой в крови,
Где так давно безмолвно дремлет снежность.
Осенний ледоход забытых фраз,
Застывших в горячо холодном лете,
И кораблей осенних разноцветье,
И солнечность в улыбчивости глаз,
И солнечные зайцы на паркете.
И сотни повторяющихся «И»,
И лёгкая нескладность размышлений —
Волнуется море до спазмов в глубинах вод,
Царапает солнце крылами летучих рыб,
И, кажется, рухнет стотонный небесный свод
В бурлящую бездну обвалом гранитных глыб.
Под стон альбатросов под воду уйдут мосты,
Раскрошится в пыль побеждённый стихией мол,
Белеющий парус, разорванный в лоскуты,
Впервые, мятежный, попросит смиренья волн.
Костлявые скалы, пронзая морской покров,
Сквозь шторм возведут одиночества тронный зал,
Лишь тело дельфина под вой десяти ветров
Отыщет приют на одной из молчащих скал.
Осенние цветы… Безудержность фантазий,
Проникновенный взгляд в кривые зеркала.
Распахнутость Души заплечный Ангел сглазил —
На мне поставил крест… а я пережила.
Движением руки, без лишних оперений,
Бросаю искры строк в ладони дерзких Муз,
Танцуя на кострах своих стихотворений,
Испробовав их дым удушливый на вкус.
Но тысяча смертей неангельскому телу
Капризно, но даёт свой личный икигай,
И как бы за плечом Созданье ни хотело —
Отныне только ты — и Бог себе, и Рай,
Размелованы голые стены,
От подушки — дыхание снов.
На краю у душевного крена
Режу стекой основы основ.
В дверь скребётся — ни мало, ни много —
Та, что скосит в бездонный провал.
Заходи, и не стой у порога,
Я давно тебя, бледная, ждал.
Да садись, не стесняйся! Я выпью?
Смертник право имеет — закон!
Что таращишься дикою выпью —
Здесь сердечных баталий притон!
Здесь рождались такие сюжеты,
Двадцать двадцатый ступил за черту невозврата,
Канули в небе недавних салютов осколки.
Пряничный домик, пропахший лимоном и мятой,
Тёмными окнами слепо глядит из-под ёлки.
Тает глазурь под мерцающим солнцем гирлянды,
Плавящей мозг наслоеньем недельной мигрени.
В хвойных трущобах играет до одури в фанты
Дюжина душ разномастных стеклянных оленей.
Близок уж час — и иголки желтеющим градом
Рухнут на пол под пилою безжалостно-вёрткой
И попадут в проржавевшую бочку за садом,
Где догорают вчерашних подарков обёртки.
Мартовская пасмурность сгорбилась над крышами,
Люди в глухостенности дремлющих домов,
Перебрав безмолвия, спали и не слышали
Чью-то песню тихую безо всяких слов.
Лишь ему подвластными призрачными ведами
Растворяя в бытности каплю волшебства,
Вился нитью долгою голос неизведанный,
Выплетая в воздухе стылом кружева.
Было в этом голосе до краёв бездонное,
Что рождает нежностью по спине мороз,
И, казалось, шепчутся волны полусонные
В никому не видимом океане слёз.