Лариса Емельяновна Миллер

О как друг друга мы подводим
Тем, что уходим и уходим.
Едва успеют нас родить,
Мы начинаем уходить.
Танцуя, как всегда, от печки,
Не задержавшись на крылечке,
Уходим, как придёт пора,
Из стен родимых, со двора
И от подружки от соседской,
И от любви непрочной детской,
Ну и так далее. А в срок
Совсем уходим за порог
И за черту земного круга,
Нисколько не щадя друг друга.

На поверхности воды —
cплошь осенние следы,
По окраске — золотые,
a по форме — запятые.
Каждый следующий след
утверждает: точки нет,
Непременно жди продленья —
oзаренья или тленья.
Лист роняют дуб и клён…
Как-то будет путь продлён…
И шуршит, с ветвей слетая,
золотая запятая.

А дверь запрёшь — оно влетит в окно.

А что это — летучее оно?

Шум городской, бездомные ветра,

Безумные, особенно с утра,

Мелодия на флейте, на трубе

И нечто небывалое в судьбе,

Плач осени, раздетой догола,
… показать весь текст …

А мне намекнули, что долго гостила,
Но я это мимо ушей пропустила.
Сказали, — мол, всё, что мне здесь причиталось,
Взяла. Я молчу, будто я зачиталась.

Сказали, что шансов почти не имею
На взлёт. Притворилась, что не разумею.
Веду себя так, будто все мне здесь рады,
И всё для меня — снегири, снегопады.

Ну что не видала я тут в самом деле?
Ну пруд, ну тропинка, ну сосны, ну ели.
Ну что я, ей-богу, не видела тут?
Ну сосны, ну ели, тропинка и пруд,
Беседка, где прячутся люди в ненастье.
Так что ж это я обмираю от счастья?

Не надо истине рождаться,
А надо вечно заблуждаться,
А надо вновь и вновь,
Вновь с удивленьем убеждаться,
Что ты не в глаз, а в бровь
Попал опять, что мимо цели
Твои мгновенья пролетели,
А цели так ясны,
И так просты, как след капели
Исчезнувшей весны.

Не под музыку, нет, а под звон тишины
И при свете колеблемой снежной стены
Жизнь идет и идет, на ходу истончаясь.
День текущий, от прежнего не отличаясь,
Заманил, закружил меня, посеребрил.
Ты когда-то о времени мне говорил.
Говорил мне когда-то, что времени нету,
И, о сроках забыв, я блуждаю по свету,
За кружащимся ангелом белым слежу
И сквозь снежную стену легко прохожу.

***
А кровь людская льётся, льётся…
Откуда музыка берётся,
Преображая весь раздрай,
Хотя и в горестный, но рай,
Где каждый занят созиданьем
И разговором с мирозданьем,
И даже голос супротив
Не искажает весь мотив
И замысла не нарушает,
И жизни ближних не лишает?

Столько было того, что, казалось, нет сил пережить,
Столько было того, с чем нельзя, невозможно смириться.
Как же мне удается по-прежнему с миром дружить,
На его небеса голубые, любые молиться?

И сама не пойму, как решаюсь ему доверять,
В доме свет погашу и надену ночную сорочку,
Чтоб в его темноту безоглядно, бесстрашно нырять
И легко засыпать по-младенчески — руки под щечку.

Жить в краю этом хмуром, в Евразии сумрачной трудно.
Всё же есть здесь и радости. И у меня их немало.
Например, здесь рябина пылала по осени чудно.
Например, я тебя, мой родной, поутру обнимала.
Сыновей напоила я чаем со сдобным печеньем.
А когда уходили, махала им вслед из окошка.
Нынче день отличался каким-то особым свеченьем.
Разве есть на земле неприметная мелкая сошка?
Что ни особь, то чудо и дар, и судьба, и явленье.
Разве может такое простой домовиной кончаться?
После жизни земной обязательно ждёт нас продленье,
Да и здесь на земле неземное способно случаться.