Карен Джангиров

И небеса во мне вдруг опустели —
все облака, что жили и летели,
куда-то вдаль растаяли, слетели…
Исчезли птицы, даже два последних,
два самых верных мотылька на дне,
сбежав в Иное, канули… Во мне
горят планеты, рушатся светила,
и даже та, которая любила,
став пустотой, уносится с постели…
И небеса во мне вдруг опустели

Не для славы мирской,
не для злата земного,
я живу для распахнутых
окон

Как трудно ходить босиком
по дну обмелевшей Вселенной

Длинноглазая, длинноволосая… Она любила брусничных мальчиков… Она любила брусничных, а жила со мной… Однажды, не выдержав, я спросил:
«Зачем тебе эти, брусничные? Зачем тебе эта блажь?»
«О, Волк! — улыбнулась она. — С ними, боготворящими… Я ощущаю себя царицей… А с тобой, убивающим… Маленькой, глупой улиткой… А мне, что-
бы жить… Нужно и то, и другое!» Аргумент был железный и я ее больше… Длинноглазую, длинноволосую… Никогда ни о чем не спрашивал.

Мой
разум
живет
в мансарде, с открытым
окошком, куда
с визгом влетают
стрижи

ОДНАЖДЫ (Из книги «ВЕТЕР»)

Он очень любил рисовать лошадей, хотя никогда
не видел лошадь в глаза и совершенно не стремил-
ся к этому.
Те, кто знали его, посмеивались, остальные нахо-
дили в его «лошадином» искусстве удивительное
многообразие.
— Какая смешная свинка! — восклицала его под-
руга, показывая пальчиком на одну из последних
«лошадок».
— Какой милый тюлень! — искренне восторгалась
девушка, живущая этажом выше. А потом добав-
ляла. — Как бы я хотела его погладить!
… показать весь текст …