Карен Джангиров

Тяжело,
каждое утро
просыпаясь растением,
учиться заново жить —
заново быть человеком, заново
уравновешивать космос
своим лицом

Красотою своею, Ри… Жизнь мою длишь и длишь. Приближая меня к безупречному миру… Где плодоносная влага твоей росы… Дарит мне эхо распахнутой розы… А на протянутых в небо ладонях… До горизонта веселые дети… Рожденные из… Самых нежных твоих поцелуев… Где время всего лишь
граница между музыкой и тишиной… Где счастье безмолвствует в звёздах… И безумствует в каждой пылинке. Где ночь на губах называют любовью…
Где песням лирических трав не придется скитаться по скалам. А в нашем Соитии… Себя узнают цветы.

Всё, что ты есть —
это то, что с тобой
не случилось

Это
именуемое жизнью
если внимательно присмотреться
всего лишь процесс заполнения слов
смыслом

Существую ли я,
если я существую
вечно?

В твои глаза мы падаем вдвоем —
туда, где нет
вселенной

На дворе зима. Деревья в снегу. Небо в тучах. Земля в калошах. Дома присели на корточки — им это очень нравится. Автомобили буксуют, а пешеходы
бьются об лед и ломают головы.
Одну такую, поломанную… Я видел вчера и она меня удивила. Никогда не думал, что у людей… А это был человек… Такие прекрасные головы. Мешала лишь шляпа, лежащая рядом. Слишком пестрая.
Но все равно, это было прекрасно. Как и старик в телогрейке, прилипший от мороза к трубе. Чтобы убедиться, что и он прекрасен, я ткнул его пальчиком, но он даже не шевельнулся. Вероятно — умер.
Мне и труба понравилась. С длинным острым концом, поджидающая прохожих… Которые поскользнувшись… И упав на нее… Тоже бы стали прек-
расными.
Я смотрю вокруг и понимаю, что мир прекрасен. И все в нем прекрасно, в этом прекрасном мире… От треснутых голов до старикашек, прилипших к
трубам. «Прекрасно! Прекрасно Прекрасно…» — говорю я на всю планету, но почему-то никто не слышит. Оглохли что ли?!
А на дворе зима… И земля в калошах.

Кажется — цепь
причин и событий,
на самом же деле —
летящая в сердце
ниточка жу-
равлей

Иногда
в особенно мертвые дни
он приглашал к себе плачущих женщин, они
садились с ним рядом и начинали горько рыдать
и он с удовольствием
наблюдал за ними и думал:
«Какие они живые!»
А когда плач затихал
он доставал свой роскошный кнут
и хлестал им уставших женщин
но не потому что был слишком жесток
просто маэстро
очень любил жизнь

Лицо бежало по слезинке
и не могло остановиться,
а человек стоял и думал,
за что такой неумолимый
ему Господь назначил путь

Тени влюбленных
уравновешены снами
рыб

Во
мне
еще ночь,
а на улице светит
солнце, а рядом
шумит вертикальное
море — вот так,
сломав горизонт,
становишься но-
сорогом