Игорь Губерман

Гарик об Израиле

Кончается срок мой земной

И чудо меня окружает.

Нельзя не гордиться страной,

Которая всех раздражает.

По весне как козырная карта
Без жеманства, стыда и надменности
Для поимки любовного фарта
Оголяются все сокровенности.

Мой приятель работал в лаборатории, занимавшейся противоядиями.
Однажды я увидел, как он скармливал змеям живых мышей. Сначала он мышку бил о каменный пол, и только потом кидал змеям. Я отошел подальше, но все равно слышал: шмяк, шмяк. Потом он мне объяснил — это акт милосердия: он таким образом мышей от мучений спасает.
Я ушел потрясенный.
Мне стало ясно — творец довольно часто поступает с нами так же, но мы этого не понимаем.

Чтобы в этой жизни горемычной
быть милей удаче вероятной,
молодость должна быть энергичной,
старость, по возможности, — опрятной.

Семью надо холить и нежить,
Особо заботясь о том,
Чтоб нелюди, нечисть и нежить
Собой не поганили дом.

Еврею нужна непростая квартира…
Еврею нужна для житья непорочного
квартира, в которой два разных сортира:
один для мясного, другой для молочного.

Вчера ко мне
солидность постучалась:
она по седине меня нашла.

Но
я читал Рабле
и
…выпил малость,

и
вновь она,
…обидевшись, ушла

Вполне владеть своей женой и управлять своим семейством куда труднее, чем страной, хотя и мельче по злодействам.

Покуда мне блаженство по плечу,
Пока из этой жизни не исчезну —
С восторгом ощущая, что лечу,
Я падаю в финансовую бездну.

До славной мысли неслучайной
добрел я вдруг дорогой плавной:
у мужика без жизни тайной
нет полноценной жизни явной.

Судьба не зря за годом год
меня толчёт в житейской ступке:
у человека от невзгод
и мысли выше, и поступки.

***
Может быть, разумней воздержаться,
мысленно затрагивая небо?
Бог на нас не может обижаться,
ибо Он тогда бы Богом не был.

***
Бог молчит совсем не из коварства,
просто у Него своя забота:
имя Его треплется так часто,
что Его замучила икота.

По вечной жизни побратимы
и по изменчивой судьбе,
разбой и ложь непобедимы,
пока уверены в себе.

Что стал я ветхий старичок,
Меня не гложет грусть,
Хотя снаружи я сморчок,
Внутри — солёный груздь.

Естественно, что с возрастом трудней
тепло свое раздаривать горстями,
замызгана клеенка наших дней
чужими неопрятными гостями.

Жалко бабу, когда, счастье губя, добиваясь верховодства оплошно, подминает мужика под себя, и становится ей скучно и тошно.

Труднее всего сохранить
В толкучке, текучей, как дым, —
Искусство и мужество быть
Всего лишь собою самим…

К нам хлынуло светлой волной
обилие планов и мыслей,
тюрьма оставалась тюрьмой,
но стало сидеть живописней.

Сезонность матери-природы
на нашу суетность плюет,
и чем светлей рассвет свободы,
тем глуше сумерки ее.

Раньше каждый бежал на подмогу,
Если колокол звал вечевой;
Отзовётся сейчас на тревогу
Только каждый пузырь мочевой.