Игорь Губерман

В Москве жил замечательный человек — Леонид Ефимович Пинский, он был литературовед, филолог, читал лекции в московском университете. В каком-то смысле он был моим Державиным. Однажды он увидел подборку моих стихов, стал их хвалить. Длилось это блаженство минуты 2−3. Я потерял бдительность, расслабился и решил поделиться радостью: «Леонид Ефимович, а у меня еще вчера сын родился». Он положил стишки, обнял меня и сказал: «Вот это настоящее бессмертие, а не то г… о, которое вы пишете».

Умру за рубежом или в отчизне…--
с диагнозом не справятся врачи.
Я умер от злокачественной жизни,
какую с наслаждением влачил…

Секретари и председатели,
директора и заместители —
их как ни шли к е. не матери,
они и там руководители.

По счету света и тепла,
по мере, как судьба согнула,
жизнь у кого-то протекла,
а у другого — прошмыгнула.

Хотя болит изношенное тело,
Мне все-таки неслыханно везет:
Моя душа настолько очерствела,
Что совесть ее больше не грызет.

Чувствуя нутром, не глядя в лица,
пряча отношение свое,
власть боится тех, кто не боится,
и не любит любящих ее.

Я мысли чужие — ценю и люблю,
Но звука держусь одного:
Я собственный внутренний голос ловлю,
И слушаюсь — только его.

Я тех люблю, что опоздали —
хотя бы раз, но навсегда —
к раздаче, к должности, к медали,
к делёжке с запахом стыда.

Тоскливей ничего на свете нету, чем вечером, дыша холодной тьмой…
Тоскливо закуривши сигарету, подумать… что не хочеться домой.

К любому подлому подвоху
идя с раскрытыми глазами,
Россия в новую эпоху
вошла со старыми козлами.