Эмиль Мишель Чоран

Мы живем в аду, и каждый прожитый миг — чудо.

Не смерти я боюсь — я боюсь жизни. Это она, сколько себя помню, всегда казалась мне непостижимой и страшной. Полная моя неспособность в нее вписаться. Отсюда и страх перед людьми, как будто они — существа другой природы. Постоянное чувство, что между нами нет ничего общего.

Поскольку вкус к злым поступкам является врождённым, нет нужды прилагать усилия для его приобретения. Ребенок сразу же проявляет свои дурные наклонности, но как ловко, умело и напористо он это делает!
Педагогической науке, достойной своего имени, следовало бы ввести такую меру наказания, как отсидку в смирительной рубашке. Для всеобщего блага стоило бы, пожалуй, не ограничиваясь детством, распространить эту меру на людей любого возраста.

Эти ночи, когда убеждаешь себя, будто все — даже мертвецы — покинули этот мир и будто ты здесь последний живой человек, последний призрак.

Все эти дети, которых я не захотел иметь, — если бы только они знали, каким счастьем мне обязаны!

Оставьте ближних такими, каковы они есть, и они ответят вам признательностью.

не хочу нИчто менять на нИчто…

Его беззаботность поражает и восхищает меня. Он никуда не спешит, не стремится в определённом направлении, ничто его не увлекает. Можно подумать, что при рождении он выпил успокоительное, которое всё ещё продолжает действовать, благодаря чему на его лице играет несокрушимая улыбка.

Когда пропадает желание проявлять себя, находишь убежище в музыке — добром гении всех, кто страдает безволием. (Эмиль Чоран, «Признания и проклятия»

Здесь я чувствую себя потерянным, как, вероятно, чувствовал бы себя потерянным где угодно.