Александр Рудт

Воздух с горчинкой.
Распороты швы.
Ведомо: Камни… Объятья… На круги…
Беды содовой седой головы.
Детская вера. Порывы. Потуги.
Греет рука через курточку грудь.
Глупо гадать, ни о чём не жалея:
сердце надумало встать? тормознуть?
камень за пазухой всё тяжелее?
Но снова к югу пичуг караван.
Парк ежедневно меняет убранство.
Снова — монета в шумящий фонтан.
И — из-за пазухи - голубь в пространство.

Ещё неотмытого леса,
дрожанье, качанье, полёт.
Из — под ледникового пресса
ручей, выбиваясь, поёт.
Апрельское солнце по лужам,
сощурясь, идёт не спеша.
А в сини сорокою кружит
зимы захмелевшей душа.
И бьёт прямо в сердце под вечер
капель. И бесспорно опять,
что «лучшее завтра» — навстречу,
что можно и петь, и страдать.
Сливаешься с воздухом, твердью
и бродишь по краю беды.
… показать весь текст …

* * *
Сквозь запах черемухи прямо в закат
неспешно уходит дорога.
Июньские тени на мыслях лежат,
и надо для счастья немного:
негромкого смеха в раскрытом окне,
пролета уютного птицы,
да звука шагов своих по тишине, —
а с прочим возможно смириться,
«Открытый всем взорам» *
и ясен, и свеж
иду по дороге зовущей.
И не замечая, миную рубеж
меж минувшим днем и грядущим.

* * *
И в двадцать пять, и в семьдесят, и за
всё так же созерцателю, бродяге
дождь тешит слух, а снегопад — глаза,
и скучно думать о делах и благе.
Когда — нибудь щагнется поутру.
В озон, в простор, где просто и уютно.
А я ли или явор на юру -
нет дела веку, Богу — абсолютно.
Окликнет — я прибуду налегке.
/без сложностей на ангельском кордоне /
Скорей всего — с дождинкой на щеке,
а может, со снежинкой на ладони.

* * *
Цветение — недолгое явленье,
и потому так радует оно.
/Ах, ложечка запретного варенья!
Ах, доброе крепленое вино! /
Сплошь белизна — ни грязи, ни огреха.
И счастье — вдруг, случайно, впопыхах.
А следом — послепраздничное эхо
до самой смерти в мыслях и стихах.

Проводили гения… Восславили…
записались в близкие друзья,
враки мемуарные оставили,
на волне причастности скользя.
А потом перед лицом всевышнего
ёрзали, потели, лезли в тень:
для него всё словоблудье — лишнее,
ясно всё ему, как божий день.

А потомку — через искажения
продираться, как через кусты,
веря светофильтрам освещения
или ставя на «друзьях» кресты,
и не стать официоза пленником,
… показать весь текст …

Поснежило. Посветлело.
Стал морозец пробирать.
Липы чёрные на белом! -
Видел? — можно умирать.
Да не к спеху это дело.
Звуки ярче, даль родней.
Липы чёрные на белом! -
праздник первых зимних дней.
Красота — щепотка перца.
Трогай, ветер. Снег, ложись.
Захолонувшее сердце,
встрепенувшаяся жизнь.

* * *
. нальём на кухне чай, поговорим о лете,
которого ещё почти полвека ждать,
нелепо поминать о выигрышном билете,
утерянных друзей что толку поминать?
мы всё белей с тобой, всё вечера длиннее,
и наши две звезды — ты присмотрись — дрожат,
а музыка слышней, а целый мир роднее,
и голуби — зачем? — из юности кружат.

***
Штирлиц успокаивает нервы:
спичка к спичке — птица, рыба, ёж.
В узел все духовные резервы —
как врага иначе проведёшь?
Вечно меж триумфом и провалом.
Мюллер в дверь, Лиознова войдёт?
И Кобзона голосом усталым
Тихонова отчий дом зовёт.

Морозно.
Купола,
Сорочьи тени.
Душа стряхнула блёстки, ерунду.
Длись таинство особенных мгновений,
когда всё ясно, празднично, в ладу,
когда хмелит от белого покрова,
а на любой вопрос готов ответ,
когда Россия — не страна, не слово,
а генный код, сердцебиенье, свет.