Франц Вертфоллен

Нет, любимым не говорят — я хочу стареть вместе.

Любимым говорят — мы будем процветать до смерти и дальше.

Я хочу с тобой вечность. Хочу «всегда» — так она сказала бы Францу.

Но это всеубивающее «бы»!

Сказала бы, но не говорит!

Фрау Рудольф.

Как корабль на мели — толкнул бы кто в верную сторону — толкнул бы, потому что самой тяжело.
… показать весь текст …

Протянул ей свои артритные пальцы.
Попытался представить их белыми и изящными.
…в строгой черной военной перчатке.
Тянуть надо жестче.
Тверже.
Приказательно так.
И лениво.
Как если б я знал, что мир и так мой, как утренний кофе, и я не тороплюсь, лениво и небрежно я снисходительно даю миру упасть мне в ладони.

Самые красивые ваши отношения, самые тёплые и счастливые — начинаются там, где вы перестаёте бояться, что что-либо в этом мире высветит ваши «квазимодства».

Близость и вовлечение невозможны там, где есть желание спрятаться. Спрятаться и показаться хорошим. Не быть настоящим, искренним и верным, а ПОКАЗАТЬСЯ. Показаться умнее, показаться лучше, показаться чище…

Люди становятся способны на близость только там, где они перестают бояться, что: «Меня-то сейчас как возьмут, да как увидят именно таким, какой я есть. Каким я себя видеть не хочу».

Когда вот это «я себя видеть не хочу» уходит — только тогда появляется возможность на близость.

И это не может быть «эксклюзивно». Когда ты искренен — ты везде искренен.

Двуличие — это всегда плохо. Двуличие и лицемерие в первую очередь показывают вам, насколько вы жалки и бесхребетны, насколько вы неспособны ни за что в вашем мире встать. Это просто показывает, что у вас нет никакой тверди под ногами.

…Соленые волны
всех
утонувших подлодок
не пробивались сквозь
толстую вязку свитера,
запакованного с любовью,

но легко проницали в ваш плащ,
черный и кожаный,
брошенный согревать пляж
от никчемности
в защите от волн
и, наверно,
от смерти в целом.
… показать весь текст …

Только нищие стараются не платить по счетам, потому что они ничему не способны определить цену.

Можно корпеть всю жизнь над музыкальной теорией, а потом придет гений, из которого бог выплескивается так же легко, как дыхание, и он скажет тебе — ах, Моцарт, вы скучны. И положит руки на рояль, и будет играть преотвратно, потому что он избалован своей гениальностью, ему не хватает формы, упражнений, мышечной памяти, он может играть ужасно с точки зрения формы, а ты, которого с четырех лет насилуют клавишами, ты будешь стоять и плакать, оттого, что вот это существо так нагло и походя, так мимоходом вывернуло тебе душу. Зевнув предварительно — «Ах, Моцарт, вы скучны». И ты знаешь, что оно встанет и пойдет, оно даже не запомнит, какую красоту вот только что буквально сотворило, потому что искусство для него — рутина.

Тени веточек на обоих качаются.
И времени нет.
Страшно даже — теряется ощущение времени — и не секунд, минут, но веков. Какой век, какая эпоха — двое, вода, статуи, свечи, статуя, капающая светом, как молоком. Венки цветов. Солнце.
И тишина.
Ужасно наполнено делается, мама.
Хорошо, что стоишь на коленях — так тяжело в теле.
И казалось бы — дети, лето, монастырский сад, ничего ведь серьезного, но не с ними.
С ними стоять на коленях в пыли, чувствовать — гравий впивается в чашечки, а двинуться…
… показать весь текст …

Что заставляет людей выглядеть плохо? Лень? Хорошо, на «плохо» можно ответить «безвкусица», но так по-нищенски неуверенно, нелепо и ущемленно? Так затерто и захламленно. Сердцевина. Какая сердцевина, такой и вид.

Боже, как сложно, наверно, быть гениальным портным. Шьешь красоту, а как только люди наденут ее, она дешевеет в отрепье на несоразмерных и неуверенных, она фантастически дешевеет, потому что какова сердцевина, так и сидит.

Цель выше гордыни. Когда ради победы надо «полунагим и раны открывая», значит, будут и нагота, и раны. И победа.