Кот Басё Светлана Лаврентьева

Самолёты вплывают в залив небесный, чертят красным мелом знакомый знак. По ночам словам на планете тесно, но не каждый это готов признать. Все мы держимся чисел, корней, привычек, нам любая история по плечу. Между нами, в сущности, нет отличий, есть все те же пять обостренных чувств. Мы все так же делимся на влюблённых, одиноких, слабых и волевых. Я же знаю каждого поименно — заповедный лес, голоса травы. Я же вижу каждого междустрочно, состою из тысячи позвонков.
Но слова всегда улетают ночью — самолетами в звёздное молоко.

Расскажи мне, что все открыто, а значит — просто, можно быть собой, не держаться за сжатый воздух, поступать по-взрослому, не притворяясь взрослым, и мечтать, как в детстве, чтобы скорей сбылось. Не следить за случайным жестом, поступком, шагом, не держать свою память на нитке — воздушным шаром и не думать о том, как ты без меня дышала, и не помнить о том, как мне без тебя спалось. С кем ты счастлива там, какие ты пишешь пьесы, по ночам грешишь, по утрам посещаешь мессы, нет ни зависти, ни шкурн…
… показать весь текст …

Саня сидит на облаке, кормит с ладони птицу.
А если голодный обморок, когда я решу родиться?
А если мальчишки выловят, а если посадят в клетку?
Давай я попозже выберу, рождаться теплее к лету.
У птицы не перья — золото, весь запад в ее сиянии.
А вдруг попадутся злобные? А как мы на расстоянии?
А кто тебя, птицу, выкормит — рассветами, снами, росами?
Пусть лето на небе выгорит, рождаться спокойней осенью.
У птицы не перья — золото, у Сани характер — тот еще.
А взрослые — это зоркие? Зачем им земное поприще?
А детские души — робкие? А мамино сердце — смелое?
Давай я зимой попробую, там все невозможно белое.
У птицы не перья — золото, лучи заполняют комнату,
Птица не знает голода, песню поет знакомую,
… показать весь текст …

Видеть светящихся счастьем, — в соленых брызгах, в свете ночных фонарей, в васильковом поле. Где бы вы ни были, видеть, на этот вызов не отвечать себе ни тоской, ни болью, воспринимать — как должное, по заслугам, быть в стороне, в опале, в своей пустыне. Переворачивать камни, идти за плугом, ждать, когда на рассвете песок остынет. Что я здесь делаю? Ветер сухой и жаркий, здесь не растет давно никакое семя. Но есть горизонт, и мне никого не жалко, есть горизонт, и я расстаюсь со всеми. Ибо за ним — оазисы и приливы, нездешнее небо, его неземные птицы.

Счастье мое осторожно и терпеливо.

Мы с ним договорились не торопиться.

…Родиться сейчас ещё раз — это совсем не страшно, схватками ночь наполнить, выдержать первый бой. И появиться сразу в белой мужской рубашке — чтобы дышало тело, пахнущее Тобой.
Выйти в Тебя, как в космос, утром Тебя укутать — первым июньским утром, легким, как снежный пух. И надевая кольца, и заплетая косы, видеть, как Ты смеёшься, и превращаться в слух. Солнце пронзает шторы, чай наполняет чашку, смятой постели волны катятся к берегам…

Родиться с Тобой ещё раз — в белой мужской рубашке,
снять её осторожно
и бросить
к Твоим ногам…

Шестеренки времени — белый песок сквозь пальцы, колесо по раскаленному небосводу. Раньше было зрение — видеть и любоваться, а теперь осталось сетовать на погоду. На термометрах предчувствие Фаренгейта, знал старик, да поздно выписал нам рецепты. Греешь текст и ждешь, когда испарится гений, водишь солнцем от окраин мирских до центра. Раньше что ни улица — всюду родные лица, чудеса работали лучше рекомендаций. Был волшебный лес, серебряное копытце. Нынче сказки — ни укрыться, ни оправдаться. Узнавать героев, с легкостью предающих, — не тебя, но что-то больше и неизбежней. Раньше им мечталось ярче, темнелось гуще, а теперь из каждой спальни зубовный скрежет. Мы прощелкали затвором, раствором соли отравили безнадежно святую воду.
Остается жить, исследуя невесомость.
Задыхаться, тихо сетуя на погоду.

Через год фэйсбук напомнит тебе о том, как за пятым перекрестком менялся тон, за кольцом теплели ладони, рождался смех, а за городом ты, наконец, исчезал для всех. У подножия гор обычно включали джаз, рассуждали о Доне Хуане, Иуде, Джа, пили кофе, целовались — горчит во рту. Знали, что увидим, чуяли за версту. Где-то на перевале молчали в густой туман и включали дальний, сходя в тишине с ума, находили песни, ставили на repeat и спасались тем, что музыка говорит. После видели берег, ночные его огни, и учились верить, что мы на земле одни, пили красное, ели острое, шли наверх, принимали любую из обнаженных вер. Через год мы все потеряем и станем всем, нас покажет нам великая нейросеть, нас догонят наши маршруты и адреса. Ради этого стоит из прошлого написать. Если ты потеряешься, я тебе помогу, брошу хлебные крошки в адресную строку, на полях оставлю заметки, в словах — следы.

Через год по ним мы выйдем из пустоты.

Вспомни: мы были в пустыне, искали путь
Плакал кимвал звучащий, звенела медь.
Пока вы молились, я находил тропу,
Я возводил вам город среди камней.
Ты говорил: «Любовь побеждает страх.
Вот ее сердце, вот от него ключи».

Я дал тебе

десять

шекелей

серебра.
… показать весь текст …

Дом казенный, дорога долгая, карта битая, за свободой длится очередь обреченная. Мы на небо, как обычно, пришли убитыми. Нас сжигает жизнь иная глазами черными. Она ангелом сидит, и лик так светел ее — засмотревшись, не ослепнуть бы от сияния. «Ну, сдавайте, что ли, ваше десятилетие, долгий акт гражданского состояния». Нам бы выйти — стекла выбить, решетки вынести, трижды плюнуть, растереть, позабыть неладное. Только стены в этой комнате в желтой извести, да и в воздухе, как водится, пахнет ладаном. Вот сидим, в зрачки ей смотрим — и ум дурманится. Подписать, оставить паспорт, забыть, что видели. Нас вдвоем похоронили — какая разница. Воскресят поодиночке в святой обители.
Я о чем? Да разберись… Суета и улица. Гимназистки, юнкера, вызывай извозчика. На крыльце другие, юные, все целуются.
А мы даже не простимся без переводчика.

Девушка, дайте пробирку, добавьте лед, позовите самого старого астронавта. Моя кровь отрицательна, время ее не пьет, в ней вода морская — соль, темнота и йод, пусть попробует — ни капли земного завтра. Подтвердите: не печатью — случайный жест, больше нам об этом знать ничего не надо. Оставайтесь здесь на страже, на этаже, вам верховный врач во сне намекнул уже: подобрали идеального кандидата.

Небо треснуло над городом, как плита, сердце громкое, но ЦУП говорит по-русски.

Ходит слух, туда никто еще не летал.

Не железная воля, это другой металл.

Созданный выдерживать перегрузки.