То дразнишь, пальчиком маня,
то щедро пичкаешь заботой,
то не отходишь от меня
и намурлыкиваешь что-то…
Смелей желания твои
и необузданней сегодня.
Глазами томными своди
меня с ума, как музы сводят!
Верёвки вей и властвуй мной
всецело, нежности царица…
когда плечо обнажено —
я не могу не покориться!
Не спонтанна исповедь моя,
просто долго думаю об этом…
мужественным сердцем обаял
и очаровал душой поэта.
Жизнь — не сахар, что греха таить,
до тебя набила столько шишек…
в череде событий зов любви
постепенно стал почти не слышен.
В «ракушке» укрылась, как могла,
от людей и новых чувств, конечно,
только даже трепетную лань
приручат терпение и нежность.
Ты заботлив, бережен со мной,
не скупишься на слова признаний,
— Мишаня, помнишь свой последний бой?
— В бою не дали в плен забрать меня им.
Как ни старайся, даже и по пьяни
такое не забудешь, дорогой… Когда блокпост у «духов» отстояли,
ты прошептал, превозмогая боль:
«Врастая в душу верности корнями,
Отчизна здесь становится тобой…»
Вот как ты, брат, едва-едва живой,
нашёл слова в обугленном окопе,
которых обыватель не накопит
за целый век в словесной кладовой?
Хоть скалят зубы псы — никто не тронет
Отчизну в душах, чтущих кодекс свой!
Поделилась жизнь на дольки под телесной кожурой.
Хоронить пришлось мне стольких, что не верится порой.
До сих пор войной отравлен и последствия лечу…
Только сетовать не вправе, — крест Господний — по плечу.
Память всё запечатлела: в детстве счастлив был вполне;
из Афгана не калекой повезло вернуться мне;
не свихнуться и не спиться; «за» и «против» уравняв, —
осознать: в руках синица лучше в небе журавля;
стать отцом и восхищаться Аней, доченькой моей;
а однажды впал в печаль я, прочитав вердикт врачей…
Если б дал Господь возможность что-то в жизни изменить,
отыскать ответ не сложно: захотел бы полюбить
во сто крат тебя сильнее… хоть куда ещё сильней?
Первая рюмка пошла, а за ней и вторая…
Если б не крылья, так вроде, обычные люди.
Ангелы кушали, пили, болтали о Рае, —
Зная, не зрят их миряне, а Бог не осудит.
Он не судил, помянуть — это дело святое…
Тело в земле, а душа по дороге на небо…
Только Хранителя сердце немножечко ноет,
Хоть и по ангельским меркам кручина нелепа.
Тронул рукой на запястье отметину шрама,
Тихо вздохнул по тому, чью судьбу он покинул.
С грустью подумал: «За что ж человеку так рано
Смерть оборвала связавшую их пуповину…
Звёзды в сонном пруду растворились,
застеснялась рассвета луна…
пахнут волосы нежностью лилий,
на губах, чуть заметно, видна
ворожея-улыбка любимой…
как же, Господи, мне хорошо!
Очень щедр Ты, большое спасибо,
что мою половинку нашёл!
Пальцы гладят лицо мне: «Хороший,
милый Лёвушка, брови не хмурь…»
Я пою ей, целуя ладошки,
на счастливом наречии — «Му-р-р.»
Как ни пытаюсь лезть из кожи, подпрыгнуть выше головы,
приходит время подытожить что получилось, что — увы…
родным сказать необходимо «прощаю вам», «простите мне»,
признаться женщине любимой, что никого дороже нет.
Проведать павших и почивших войной проверенных друзей,
и в пояс маме поклонившись, поцеловать ладони ей…
Но если даст Господь с абзаца ещё хоть строчку написать,
природой буду наслаждаться, с улыбкой глядя в Небеса.
А день ли, два — неважно вовсе, ведь от судьбы не убежишь,
когда вокруг такая осень, когда внутри такая жизнь, —
то в радость каждая минута, бальзаму каждый вдох сродни…
в воображенье, почему-то, вдруг стал одной из тех синиц,
… я видел слёзы на щеках, горошек от пыльцы ромашек
на шее женщины и как приветно мне букетом машет.
Состав качнулся и затих, к жильцам вагонов безучастен…
лишь проводница на пути столь ожидаемого счастья.
Но вот отрыта настежь дверь, в нетерпеливой спешке люди
ступают на перрон, теперь они в объятьях тех, кто любит.
Спешу и я скорей обнять, прижать к груди и приголубить
ту женщину, что ждёт меня, слегка покусывая губы.
О, сколько раз во снах ласкал их, к пробуждению ревнуя…
сейчас любовь в моих руках, а губы в нежных поцелуях.
И нет на свете ничего дороже этой встречи нашей,
с неповторимым волшебством
пыльцы растроганных ромашек