Юлия Надеждинская

— Скажи… а перепады настроения у тебя бывают? — пытал на болоте Царевич Лягушку.
— Почти постоянно, — отвечала та, трогательно сжимая в лапках стрелу.
— А сезонные депрессии? Когда весь мир против тебя! Бывают?
— Сколько угодно раз, — вздыхала Лягушка, выставляя стрелу вперед, как шпагу.
— А такое чувство, будто бы тебя никто не понимает… бывает?
— Ежемесячно, — чертыхалась та, сгибая стрелу дугой.
— Ну, надо же! — изумлялся Царевич, хлопая себя по коленкам. — А замуж за меня пойдешь?!
— С твоим-то диагнозом? — хохотнула Лягушка, завязав стрелу узлом и сбросив ее под корягу. — Ну, уж дудки! Нет улик — нет и следствия! Ступай домой, неврастеник! Я уж как-нибудь в девках отсижусь!

Вот в детстве-то была не жизнь, а шоколад!
Пришла зима, достал из кладовки санки, с антресолей — коньки, с балкона — лыжи, штаны с начесом надел, свитерок боцманский напялил, курточку, в которой можно дрейфовать, валеночки, шарфик, рукавицы, словом, весь, как капуста, укутался, сопли вытер и — вперед, на освоение бескрайних снежных просторов, вершин и выпуклостей! А сегодня тобой освоено лишь одно межкомнатное пространство — диван.

И потом… ну, не любит и не любит.
Всего и делов! И больно-то надо!
И больно-то не надо… не надо —
больно…

— В одиночестве нет ничего хорошего, — сказала мама. — Кот — котом, но надо, чтобы кто-то еще встречал тебя, когда ты приходишь домой с работы. Ставил для тебя чайник, например. Ты со мной согласна?

— Абсолютно! —  ответила я, всхлипывая. — Мне не совсем понятна только одна деталь — почему я должна приходить с работы позже него?

Юлия Надеждинская «Девочки»

Раньше говорили: «Жизнь так стремительно проносится мимо, что успеть бы заскочить в последний вагон». Сегодня я бы добавила: «Или лечь под первый, чтобы остановить машиниста…».

Ехала в метро. Рядом со мной сидела милая пожилая женщина с дамской сумочкой, из которой таращилась на пассажиров растрепанная кошачья голова.
— Какая забавная кошка! — сказала я и попросила у хозяйки разрешения кошку погладить.
— Да, гладьте на здоровье, — согласилась хозяйка. — Она все равно ничего не понимает сейчас…
… показать весь текст …

Утро задалось добрым.
«Только не говорите мне, что Вам по жизни везет с мужчинами!» -. Написал мне в личку один милый мужчина
Еще как везет-то, дорогой товарищ
И последний, с кем, буквально накануне, повезло, был Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
Валялись М Ы с ним в постели, читали его «Господ Головлевых», смеялись, содрогались и плакали.
А потом я целовала его.
В обложку.

Чего греха таить — постоянно хочется целоваться!
Но не так, чтобы «клюнуть» в щеку и быстренько след от помады стереть, а впиться губами, вцепиться в него руками, охнуть, ойкнуть, по дверному проему сползти.
Даже ненадолго сознание потерять, если потребуется.
И непременно «Что это было?» спросить. За пару секунд до «Где я?» и «Кто я?»…

Так вот проанализируешь на досуге, с кем бы тебе завтра хотелось проснуться… и приходишь к выводу: «А не выспаться ли впрок!?»

А еще Принцесса узнала, что чем страшнее гадание — тем оно эффективнее. Например, те же зеркала. Сядешь перед ними в полночь, зажжешь свечи, распустишь волосы и жди себе суженого.
Главное — не заорать от страха или неожиданности, если женихи — вдруг! — повалят гужом.

Петербург великолепный!

Даже если великолепие его вот такое, почти обыденное, как улица Коломенская. Или Пушкинская, посреди сквера на которой стоит поэт. То самое «солнце», которого иногда так не хватает в Питере.

Хотя… как по мне, то и дождей, и солнца в нем — в самый раз. И я люблю старый город потому, что в нем витает дух прошлых эпох. И духи, живущие в полуразрушенных с «тыла» домах, грустят, что нельзя затопить печку, то есть — разжечь камин, потому что он теперь — бутафорский.

И по утрам истерично кричат чайки, потерявшие воздушную дорогу к Неве. И облака собираются не в кучи, а в стаи, из-за того, что хотят хоть как-то поддержать сумасшедших птиц, вынеся их на своих спинах туда, где дуют балтийские ветра…

То, что я люблю.