Игорь Иванов

Натерев плечо очередной панацеей, я вдруг с суеверным восторгом взглянул на ладонь руки, коею я и предпринимал оное натирание: сколько всевозможных целебных снадобий впиталось в неё за годы моей многотрудной жизни! В силу этого мои руки наверняка должны пережить меня, настолько уж много всего пришлось им воспринять и усвоить. Тут тебе и амбр, и керосин, и курдючный жир, миро, мумиё, дёготь, отрыжка птицы Рух, помёт снежного барса, тяжёлая вода, он же оксид дейтерия, настой мухоморов на моче аборигенов Крайнего Севера, и множество иных снадобий.

С нежностью и уважением я погладил правую руку левой и предался иным размышлениям, не менее значимым.

Кончится свет. За светом схожу к соседям
И принесу в сосуде из красной меди.

Кончится смех, снова подамся к ним,
Да и займу витающий в воздухе дым.

Кончатся все слова. Сбегаю, попрошу,
И с выражением их все, что принёс, оглашу.

Кончится вдруг любовь. С корнем засохнет чувство.
Всех обойду в подъезде. Без вариантов. Пусто.

Нагибин в дневнике 1954 года об одной актрисе:

«Слушал, слушал [её] разглагольствования… — ребяческое тщеславие, хвастовство, — и вдруг, в какой то миг странное выражение слабости, обречённости на её лице, — и всё увиделось по-другому: истинно талантливый, более — обречённый своему таланту человек. Всё простилось и — страшная нежность».

Мне это знакомо. Да, после видится по-другому. Только человек, давший, было, слабину, снова возвращается к своей дури, снова начинает говорить не своим голосом чужие мысли: вот тогда становится не по себе. Двойственность восприятия уже не покинет тебя: ты помнишь «слабость» и восторгаешься ею, но видишь «силу», от которой тебя воротит.

Благо, что память всё же берёт верх.

Если скрестить «агента влияния» (agent of influence) и «полезного идиота» (useful idiot), в результате получим распространённый подвид рода человеческого: тех, кто по неразумию, но крайне убеждённо толкует нечто, в чём едва смыслит, тем самым «продвигая» чуждые и гибельные для большинства людей идеи.

Причём, что важно, агентоидиоты не идут дальше своей болтовни, им хватает ума не становиться деятельными участниками продвижения. Их провокаторский раж исходит из глубинной потребности в демонстрации своей компетентности, а убеждённость является лишь агрессивной защитой от возможных «разоблачений».

Те, которые «не ведают, что творят» и «хотят, как лучше», и есть реальное, но почти неразличимое зло. Все мы когда-то таковы.

Вот тебе, дружок, клепсидра.
Чем угодно заправляй:
Хочешь, маслом, хочешь, сидром.
Самогонкою? Валяй.

Вот отсюда истекает.
Час за часом зримо, как
Потихоньку иссякает,
Да и слышно: кап-кап-кап.

Так что ты запомни верно:
Не филонь и не зевай,
И в сосуд вот этот верхний
Регулярно доливай.
… показать весь текст …

Гулял Василий по дубравам
Да песни пел неоднозначные
Он козни воспевал Лукавого
И восхвалял идеи мрачные

Тут повстречал его Ведмедь
Дитя природы гармоничное
И повелел ему не петь
Такие песни неприличные

На что Василий хохотал
Дерзил цинично и неумно
Ногами часто топотал
И вёл себя грешно и шумно
… показать весь текст …

СОСТОЯНИЕ №

Тысячу раз можно выходить из дома и не чувствовать ничего, помимо угрюмой обыденности. В 1001-й вдруг сподобиться jamais vu: этот город, эту улицу, этот дом я вижу пусть не впервые, может, когда-то я здесь и бывал, но даже не припомнить, когда.

Это «выпадение», эта отстранённость, этот взгляд на «привычное» новыми глазами — казалось бы, зачем мне это даётся? После думаешь: возможно, это и есть базовое, «райское» восприятие мира, может быть, так должно быть всегда?

А угрюмая обыденность — это засиженное мухами зеркало моего сознания? До того уж засиженное, что иным уже не отмыть, не отскрести, и не будет им никогда никакого 1001-го?