Eden Frea

— Вы еврей, Нарсис?

— Всегда спрашиваете нацию после секса? — он обтёр усы мокрой тряпочкой. — Вы антисемитка?

Лу не осталась в долгу.
— То есть антисемитка или нет, месье капеллан, вас интересует только после того, как я посидела у вас на лице?

Эта улица не имеет названий, эта улица не имеет имён: каждый раз мы проходимся с вами у застроенных в Термитнике ран.

Вместе быть не суждено! У меня судьба: одна, замурованная стена и по крышу когда-то богатую, не соломенную, не покатую, я завален отходами: с потолками как красивыми небосводами и душевной историей, но теперь облупленной и потерянной; мне в компаниях разных доживать тут свой век! Отпусти, Единый, мой грех.

Обо мне нет ни слухов, ни знаний; обо мне нет случайных речей — все, хоть раз, кто касался дверей, наизусть все обычаи знают: с фанатичным блеском очей…

Пришлось рассказать, о пришедшем сравнении, вообще о сравнениях и об «имаго» с лавой, и о «чистоте» — про себя поражаясь насколько странно находиться в объятиях главы Инквизиции Церкви Единства.
— Это точно твоя работа, Ганс? — Иво, именно Иво, сидел уже спокойно, без намёков, покачивая и спрашивая; вход разблокирован. — Некоторая поэтичность, сентиментальность, эксцентричность. Разве быть цепным псом, я в курсе про эти эпитеты и палачом не вразрез?

— Вразрез, но… так, я хоть, нет не хоть. Я, чёрт подери, давал клятву в Синоде, как и вы, и Марк, Рид, Стоун, многие другие, короче… пришлось вспомнить. Человек — сделанные им выборы, я вспомнил свой и теперь ему следую, Иво… — голос, всё же, дрогнул. — Тяжело, месье Мартен, быть. Тяжело, особенно… когда вчера, где разделение как по линейке, был, простите дерьмом. Что?!

Приор протягивал ладонь.
— И в делах, и в помыслах Храни Единый…

— С надеждой на искупление.

— Что так, — ответил Марк, — я ещё Гражданскую оборону слушаю!

Глаза уборщицы из орбит вылезли.

— Уважаю.

— А жена: Сектор газа…