МЕЖДУ МНОЙ И МОИМ БЫВШИМ БЫЛО 18 СТУПЕНЕК
Девять лет мой бывший муж жил у меня над головой. С другой женщиной. Я слышала, как они двигают табуретки, как он кашляет по утрам, как она роняет крышку от кастрюли. Потом он умер. А я за одиннадцать лет так ни разу к ним и не поднялась.
Я Валентина Петровна, мне шестьдесят один. Тридцать лет бухгалтером на «Прогрессе» в Самаре, теперь на пенсии. Я знаю, что в жизни всё должно сходиться. Дебет с кредитом, ложки с вилками, люди со своими поступками.
Живу на Безымянке, в хрущёвке без лифта у метро «Победа». Уборщицы у нас нет, моем сами. На каждой площадке висит лист в клетку, расчерченный ручкой: числа месяца и номера квартир. Твоё число — твоя площадка и марш вниз. Выше — чужое.
В свои числа я встаю в шесть, пока дом спит и только трубы гудят в стенах, как скотина в хлеву. Ведро, швабра, хлорка, от которой слезятся глаза даже у кошек. Пропустишь число — клетка останется пустой. А пустая клетка на нашей стене заметнее любого крика.
Гена тридцать лет собирал на «Прогрессе» ракеты. Я тридцать лет считала зарплату тем, кто их собирал. Сходилось всё, кроме Ларисы с пятого. Она моложе меня на девять лет и смеётся так, что слышно через перекрытие.
В 2015-м Гена улетел недалеко, на восемнадцать ступенек вверх. В одной руке чемодан, в другой телевизор. Нёс медленно, как несут гроб. Я стояла в дверях и считала ступеньки. Профессиональная привычка. Пульт остался у меня. Уходящие мужья всегда что-нибудь забывают. Обычно главное.
С того дня граница в нашем подъезде пошла по краю моей площадки. Лариса в свои числа мыла марш сверху вниз, назло и с порошком, и серая пена стекала мне на коврик. Я мыла своё хлоркой. Подъезд пах, как два разных государства.
Встречались, конечно. У почтовых ящиков, во дворе, в «Пятёрочке» у кефира. Я смотрела сквозь неё, как сквозь окно в подъезде, которое не мыли с Брежнева. А пульт лежал в комоде, под полотенцами. Выбросить не поднималась рука, вернуть — тем более.
Два года назад Гены не стало. Сердце, прямо в очереди к терапевту, с талончиком в руке. На поминках мы с Ларисой сидели на разных концах стола, а между нами, как пограничный столб, стояла кутья.
Две вдовы одного мужчины. Бывшая и действующая. Он уже ничего не мог решить, а граница осталась. Обида, оказывается, переживает того, на кого обижались. Как кот хозяина.
В сентябре, на рассвете, над головой что-то упало. Негромко, как мешок картошки. Я лежала и думала: пусть Гена поднимет. А Гены два года нет. Вот так подумала, по привычке, и не пошла. Одиннадцать лет — это тоже стена.
Скорую Лариса вызвала сама: доползла до телефона, потом до двери. Её несли мимо меня по её восемнадцати ступенькам, белую, как наволочка. Она шевелила половиной рта: «Утюг… утюг». Фельдшер спросил: «Вы ей кто?»
— Соседка снизу…
Он сунул мне ключи: «Закройте тогда квартиру. И утюг гляньте». Сверху тянуло палёным. Включённый утюг — уже не её утюг, а общий, на пять этажей. Так я себе и сказала. И поднялась.
Восемнадцать ступенек. Одиннадцать лет я считала их снизу. Сверху оказались такие же. Мне почему-то стало обидно. В прихожей стояли его тапки, коричневые, стоптанные внутрь: он всегда так ходил. Два года стояли, как он их оставил.
На доске подгорала наволочка. Утюг советский, без отключения. Такие ничего не забывают. Я выдернула шнур и решила понести уже глаженое в шкаф. Открыла, а там Генины рубашки. Висят, как висели. Воротники я тридцать лет крахмалила. С краю его серый костюм, в нём он на мне женился. Я закрыла шкаф, а бельё так и держала в руках.
В комнате бормотал телевизор. Тот самый, кнопки на боку. Пульт все эти годы лежал у меня, как улика. А кто-то каждый раз шёл к этим кнопкам и вспоминал меня.
Через три недели Ларису привезли. Левая рука не слушается, нога тоже. Детей нет. Соцработница два раза в неделю, дверь не запирают. На пятом кроме неё одни студенты, а они уверены, что лестницы моются сами, как в мультфильмах.
На листе у её двери белели пустые клетки. Я бухгалтер, у меня от пустой клетки зубы ноют. В её первое же число я встала в шесть, вымыла своё, потом поднялась и вымыла её. Поставила в клетке галочку, синей ручкой, с наклоном вправо. Объяснила себе: не жалость, а порядок.
Месяц я мыла её числа. Лариса не показывалась. Одиннадцать лет я мыла до черты, чтобы она видела, что я не простила. А теперь мою за неё, а она не видит. Какой смысл не прощать, если некому показать?
На прошлой неделе я домыла её марш и дёрнула её дверь. Открыто. Лариса лежала на кровати, худая, серая, в мятой ночнушке.
Увидела меня и кинула футляром от очков!
Здоровой рукой, со всей силы, какая осталась.
Не попала! Дура.
Я подняла футляр и подошла. Потихоньку, как к собаке, которая может укусить. Лариса смотрит на меня и воет. Знаете, не плачет, а воет. Слёзы полузасохшие, на щеках от них уже белый налёт. Видно, давно так лежит, и вытереть некому.
Я села на пол, спиной к её кровати. И заревела. Одиннадцать лет вскрылись разом, как забытая в погребе банка.
Вот и сидим. Я реву, она воет. Обе дуры.
Пульт я принесла назавтра. Положила ей под здоровую руку. Лариса долго на него смотрела и сказала половиной рта: «Одиннадцать лет… Всё собиралась купить новый».
Теперь я мою и свои числа, и её. А потом поднимаюсь к ней пить чай. Восемнадцать ступенек — это немного. Если идти к человеку, а не от него.
Мужчину мы так и не поделили. Зато одиночество, как выяснилось, прекрасно делится на двоих. И ещё остаётся на сериал.