ПРОТЕРТЫЕ БОТИНКИ


Изображённое на картине К. Юона событие — «Первое появление Ленина на заседании Петросовета в Смольном» — случилось 7 ноября (25 октября) 1917 года. За спиной В.И. можно узнать Троцкого, Сталина, Каменева, Дзержинского, Антонова-Овсеенко, Рыкова, Урицкого и других.


А теперь о «непарадной» стороне этого события.


Октябрь 1917 года, столетие которого НЕ отмечалось в путинской России, бандеровской Украине, а также и в большинстве бывших советских республик, обычно представляют по картинам Владимира Серова (таким, как «Ленин провозглашает советскую власть») и других классиков советской живописи.


Но кроме торжественной, парадной стороны провозглашения революционной власти была и другая сторона, непарадная, которую напоказ не выставляли. Однако она тоже заслуживает внимания.


В беседе с писателем Феликсом Чуевым бывший глава Совнаркома Вячеслав Молотов рассказывал:


«Мне до сих пор почему-то запомнилось, в голове сидит, даже представляю натурально, как Ленин провозглашает Советскую власть.


Я был позади трибуны… И мне почему-то помнится, что Ленин, обращаясь к аудитории, к залу стоял, и одна нога у него была приподнята — имел он такую привычку, когда выступал, — и видна была подошва, и я заметил, что она протёрта. Форма дырки даже отпечаталась в голове…».


Молотов так увлёкся своим рассказом, что стал рисовать на бумаге форму дырки на ленинском ботинке. Потом показал Чуеву получившийся рисунок:


«Вот примерно такая штука протёртая. Но есть там вторая стелька. Вторая стелька ещё сохранилась, а нижняя подмётка протёрта. Даже форму подошвы запомнил…».


Интересно, почему экс-главе правительства СССР, многое за свою жизнь пережившему и повидавшему, спустя добрых полвека с лишним из исторической сцены провозглашения Советской власти запомнился такой вроде бы ничтожный пустяк — форма дырки на ботинке В. И. Ульянова?


Может быть, потому, что это был совсем не пустяк, а… символ?


Ведь не один Владимир Ильич, а все люди, пришедшие к власти в Октябре 1917 года (или, по крайней мере, их основная часть, костяк), очень строго ограничивали себя в личных благах. И это была для них отнюдь не случайная черта, а коренное, фундаментальное свойство.


Что революционер-подпольщик Владимир Ульянов, пришедший в Смольный в парике и со сбритыми бородой и усами, носил дырявые ботинки — это совсем не удивительно.


Но ведь такой же скромной его обувь оставалась и позднее, когда власть уже давно и прочно была в руках его соратников.


В 1921 году один из слушателей речи Владимира Ильича заметил на правом его ботинке аккуратную заплатку возле мизинца…


Когда Ленину предлагали как-то улучшить его быт, он обычно отвечал риторическим вопросом:


«Что сказали бы об этом рабочие?»


Лидия Фотиева (одна из секретарей Ленина) вспоминала такой случай после революции:


«У него [Ленина] мёрзли ноги в кабинете, и он попросил дать ему войлок под ноги. Войлок достали… Но позже удалось достать шкуру белого медведя. Большую, роскошную шкуру расстелили под письменным столом и креслом и были рады: и красиво и тепло будет Владимиру Ильичу.


Но, придя в кабинет и увидев эту обновку, Владимир Ильич рассердился. Он сказал:


„В нашей разорённой, полунищей стране такая роскошь недопустима“.


Пришлось убрать шкуру и водворить на её место войлок».


Другая похожая история: в декабре 1921 года, после смены истопников, в квартире Ульяновых по ошибке не топили целых девять дней. Ленин не жаловался, сидел дома, закутавшись шалью жены, и говорил своим домашним:


«В Москве топливный кризис, ничего не поделаешь, не мы одни, а многие переживают этот недостаток». «Ох уж эти большевики, — шутил Ленин по поводу нехватки дров, — послал их бог на нашу голову».


Ещё раз стоит подчеркнуть: бытовая скромность и самоограничение были не личными качествами одного человека, таково было общее свойство всей революционной «элиты», если выражаться современным языком.


Илья Эренбург в романе «День второй» так рисовал портрет типичного представителя этой социальной группы, большевика Шора:


«Его послали в Лондон: продавать лес. Он встретился с крупным английским инженером. Англичанин спросил Шора:


„Как вы работаете в столь мизерных условиях? Я читал, что в России редко у кого из специалистов ванна, не говоря уж об автомобиле. Может быть, вы мне скажете, сколько у вас зарабатывает такой специалист, как вы?“


Шор поглядел на англичанина, и в глазах Шора показалось глубокое веселье. Он ответил: „Это называется — партмаксимум. Ерунда! Меньше, чем этот швейцар. Может быть, как дипломат, я должен говорить иначе. Но по-моему, правда куда лучше.


У меня, например, нет машины. Иногда я жду трамвая полчаса и, не дождавшись, иду пешком. Мыться приходится в бане: два часа потеряны. Наша страна ещё очень бедная. Вы меня спрашиваете, сколько я получаю. Я мог бы вам ответить: столько-то — в рублях. Перевести на фунты трудней. Но и не в этом дело.


Я получаю радость. А сколько, по-вашему, стоит настоящая радость — ну, хотя бы в фунтах?..“


Англичанин вежливо улыбнулся.»


Может быть, главный переворот 25 октября 1917 года в том и заключался, что на место государевых слуг в шитых золотом мундирах, усыпанных драгоценными орденами, пришли люди в бедной одежде и протёртой до дыр обуви?


И, разумеется, с соответствующей психологией, системой ценностей, в которой личные блага и личное богатство занимали не первое, не второе и даже не десятое место. А ордена, медали, чины, звания и пр. и пр. поначалу вообще никакого места не занимали.


Cоветская «История дипломатии» издания 1945 года описывала такой поучительный эпизод:


Посол Испании в конце 1917 года оказал некоторую любезность молодой Советской республике.


«Накануне его отъезда из Петрограда в Наркоминдел явился секретарь испанского посольства и намекнул, что за такую услугу… обычно полагается орден. Сотрудники Наркоминдела подошли к шкафу, вытащили кучу орденов… и высыпали на стол. „Выбирайте любой“, — заявили они испанскому дипломату. Поражённый испанец ретировался».


Нынешняя российская «сколенвстающая» элита составляет разительную противоположность революционерам, взявшим власть в 1917-м. Это люди, для которых личные блага — всё, всё остальное — ничто.


И не случайно современная Россия порадовала (а скорее — повеселила) остальной мир такими позорными «рекордами», как самая большая в мире частная яхта, самый большой в мире частный самолёт и самое большое имущественное расслоение в обществе.


Откуда же взялся тот огромный заряд энергии, который полвека после революции позволял стране выигрывать войны, строить промышленность, развивать науку и запускать космические корабли?


Ведь в 1917 году революционеры, тем более одни большевики, составляли ничтожную горстку среди 150-миллионного российского моря. Как говорил в 1922 году В. И. Ульянов,


«есть маленькая, ничтожная кучка людей, называющая себя партией. Это ничтожное зёрнышко поставило себе задачей, а именно переделать всё, и оно переделало».


Может быть, такой заряд энергии во многом был создан благодаря тому, что эта горстка людей отказалась от большинства личных благ во имя дела, в которое искренне верила?


Можно сказать по-простому: такая задача — «переделать всё» — требовала огромного исторического усилия, предельного напряжения всех сил.


А откуда было бы взяться этому усилию, если бы вся энергия руководящего слоя общества изначально рассосалась бы на обрастание личными благами?


Вот ведь какой исторический парадокс образуется — дырявые, а позднее заплатанные ботинки главы Советского правительства предвосхищали превращение отсталой России в мировую сверхдержаву.


А драгоценные часы, поблескивающие сейчас на запястьях нынешних «первых лиц» государства, духовных и светских, символизируют ровно обратное — регресс и деградацию, полное превращение страны в колонию или, скорее, раздел её на множество колоний…