Он проснулся от того, что не вздохнуть. Горло сжало, темнота- хоть глаз выколи. Кнопку вызова нащупать не смог, зашарил по тумбочке, скинул стакан. Звук такой, будто всё разбилось. А сам думал: ну всё, приехали.
Дверь открылась, свет ударил в глаза. Медсестра подошла, поправила подушку:
— Ты чего, родимый? Испугался?
— Дышать… не могу.
— Да это трубка отошла. Сейчас вставим.
Она говорила буднично, как будто он просто чихнул. А у него слёзы потекли. От страха, от облегчения, от этого «родимый». Ему семьдесят восемь лет. Давно никто не называл «родимым».
Утром пришла выписка. Увы! Не домой — в хоспис. Три-четыре месяца, может, полгода. Доктор сказал «до шести», но сам в глаза не смотрел.
В хосписе пахло лекарствами и чем-то сладким. Соседом оказался дед Петя, ему лет под девяносто. Уже ничего не видел, но каждое утро будил:
— Внучек, чайник не включил? Налей мне, покрепче, с сахаром.
И он наливал. И себе наливал. Сидели, пили молча. Дед Петя прихлёбывал и крякал. И в этом было что-то такое настоящее.
Потом приехала дочь. Не та, старшая — та звонила раз в месяц и всё отмазывалась. А младшая. С порога заревела, бросилась на шею. Он гладил её по голове и вдруг понял: не помнит, какая у неё была косичка в первом классе. Нет картинки в голове. — Пап, — говорит, -пап, я тебя заберу. Я договорюсь.
А он знал, что не договорится. У неё двое детей, ипотека, муж в командировках. Она приедет ещё пару раз, а потом будет звонить, извиняться, и он будет врать, что всё нормально. Но в тот вечер он был счастлив. Просто оттого, что она рядом и говорит такие слова.
Ночью проснулся от запаха сирени. Кто-то поставил букет на тумбочку- наверное, медсестра приходила. Дед Петя храпел на соседней кровати. За окном уже темно, но весна, слышно какую-то птицу.
Он улыбнулся. И заплакал. Просто так. От всего сразу…
© Амалия Сирин Исраилова 361
