Он не жалуется. Он просто сидит,
Смотрит в окно — и не видит окна.
Там, за стеклом город бурлит,
А в нём — тишина. А в тишине — весна.
Не та, что в листве, что в птичьем набате,
А та, что в крови — как призрак былого:
Девчонка в косынке, в ситцевом платье,
И запах дымка у жилища людского.
Он помнит: как бегал — не зная усталости,
Как в пятницу вечером — в парке, под клёнами,
Как сердце стучало в такт с музыкой младости,
А завтра — на фронт, как все — с миллионами.
Теперь — не фронт, а утро: таблетки,
Ноги, что стонут, встав с табуретки.
Он знает: не всё возвращается в жизни,
И молодость — то, что отдал Отчизне.
Он не ныл. Ни тогда. Ни сейчас о грехах,
Чужой он в зеркале. Седой. Одинокий.
И боль — не в коленях, не в сердце и не в глазах —
А в том, что никто не вспомнит — был быстроногий.
Жена говорит: «Поешь и поспи…»
А он — как в кино: кадры, кадры и кадры…
В них он в строю, а здесь — молодым уступи,
А здесь — тишина. И он не в театре.
Он не хочет смерти. Он просто устал
От этой игры, где всё — не по правилам:
Ты — был, ты — герой, ты — любил, ты — стоял
Сейчас проиграл по всем параметрам.
Но в полночь, когда тень ложится крестом,
Он шепчет: «Я — не тень, а эталон обветшалости.
Я — тот, кто остался. Кто выжил с ножом
В спине, но идёт. И не просит о жалости».
И если вдруг — хоть на миг — вспыхнет рассвет,
Не в небе, а в сердце, как в сорок шестом,
Он пойдёт — ещё не допет последний куплет,
Хоть ноги не слушаются, хоть мир стал чужой.
Потому, что он — не болезнь.
Не диагноз. Не «пожилой».
Он — пульс.
Он — память.
Он — голос.
Он — строй.
Он дышит — живой!
Он
Баллада
© Сергей Зараменский 1076
