(Философское эссе)
Есть одиночество среди пустыни — там ты один на один с песком, и песок знает своё смирение. Есть одиночество среди гор — там ты мал, но величие вершин возвышает и тебя. Есть одиночество среди океана — там бездна под тобой отражает бездну над тобой. Но самое тяжёлое, удушливое одиночество — среди людей. Одиночество в толпе, которая разучилась смотреть вверх.
Каждое утро я выхожу на улицы своего города. Вокруг движутся тысячи лиц, но это движение сомнамбул. Машины текут бесконечными, сверкающими потоками, зажимая живое пространство в тиски асфальта. Открываются магазины, распахивают стеклянные пасти торговые центры. Город вздыхает пылью и бетоном.
Кто-то спешит на работу, оберегая в кармане свой хрупкий статус. Кто-то ожесточённо обсуждает по телефону цены на цемент. Кто-то придирчиво выбирает импортную плитку для очередного ремонта. Кто-то берёт кабальный кредит на пышную, шумную свадьбу — чтобы «не хуже, чем у людей», чтобы заглушить праздничными криками внутреннюю пустоту. Кто-то годами копит деньги на новый автомобиль, видя в куске железа единственное доказательство своего земного успеха.
Город кипит. Город кричит. Город живёт. Но для меня он мёртв. Не потому, что здесь нет людей. Их избыток. А потому, что здесь исчез Человек.
Когда-то человек поднимал лицо к звёздному небу и замирал от священного ужаса. Он спрашивал себя: зачем я здесь? Что такое добро и где предел моему эгоизму? Почему существует смерть и как примириться с её неизбежностью? Что останется после меня, кроме горстки праха? Что такое истина? Что такое Бог?
Сегодня человек смотрит вниз. Всегда вниз. На светящийся экран телефона, где чужие фальшивые жизни заменяют его собственную. На цену квадратного метра в безликом высотном улье. На смету банкетного зала. На скачущий курс валют, определяющий его пульс. На глянцевый каталог мебели, обещающий комфорт, но не покой.
Мир незаметно превратился в колоссальный, бесконечный склад вещей. И сработал страшный закон обратной пропорции: чем больше громоздких, дорогих вещей появляется вокруг человека, тем меньше, тоньше, незаметнее становится сам человек. Мы обставляем свои дома, но опустошаем свои души.
Иногда мне кажется, что я замурован внутри гигантского, душного каменного мешка. Дома растут выше, заслоняя солнце и стирая горизонт. Дороги становятся шире, разделяя нас глухими барьерами. Витрины горят ярче, ослепляя, чтобы мы не заметили тьмы вокруг. Рестораны становятся роскошнее, но пища в них не насыщает дух.
Пространство для мысли сжимается. Оно становится всё уже, теснее, дефицитнее. Словно серые стены этого каменного мешка медленно, неумолимо сдвигаются вокруг моей души, угрожая раздавить её окончательно.
Я пытаюсь заговорить о вечности — мне с вежливой скукой отвечают о недвижимости. Я пытаюсь заговорить о неизбежности смерти, о том, как важно успеть проснуться — мне торопливо отвечают о стабильных доходах и пенсионных фондах. Я пытаюсь заговорить о смысле жизни, о трагедии человеческого призвания — мне дают подробный совет по ремонту кухни и выбору кухонной техники. Я пытаюсь заговорить о Боге, о живом, трепещущем присутствии Высшего в нашей жизни — мне сухо рассказывают о правильном, механическом исполнении ритуала, о том, какую свечу куда поставить и какое слово произнести, чтобы «сработало».
Словно сама живая мысль стала чем-то неприличным, глубоко неуместным в этом обществе торжествующего прагматизма. Словно размышление превратилось в бесполезную, опасную роскошь, нарушающую общий ритм потребления. Словно человек добровольно, с облегчением отказался от своего главного, мучительного права — права быть человеком мыслящим.
Меня часто поражает эта парадоксальная, жуткая вещь. Люди строят свои бетонные замки так, будто собираются жить на этой земле вечно. Они вбивают сваи, заливают фундаменты, крепят железные двери. Но они никогда, ни единой секунды не говорят о самой Вечности. Они неделями тщательно, до рези в глазах выбирают обои в спальню. Но никогда не спрашивают себя, что происходит с их душой, когда гаснет свет. Они готовы месяцами, до хрипоты обсуждать свадебное меню и рассадку гостей. Но не готовы уделить и пяти минут тихому разговору о смысле собственного кратковременного существования между двумя безднами — прошлым и будущим.
И тогда, стоя посреди этого шумного рынка, я думаю: возможно, главная трагедия нашего времени вовсе не в бедности, не в экономических кризисах и даже не в локальных войнах. Все это лишь следствия.
Главная трагедия заключается в том, что человек перестал задавать БОЛЬШИЕ ВОПРОСЫ: он научился функционировать, абсолютно не понимая, зачем он живёт; он научился бегло говорить, совершенно не утруждая себя размышлением; он научился слепо верить, ни разу не найдя в себе мужества спросить и усомниться; он научился бездумно потреблять, напрочь забыв, как это — создавать; он научился механически существовать, полностью отсутствуя в собственной, единственной жизни.
Иногда глубоким вечером я смотрю из окна на городские огни. Они разливаются электрическим морем до самого горизонта. За каждым светящимся квадратом окна сидят люди. Они ужинают, смеются, ссорятся, планируют очередные покупки, смотрят телевизор, бесконечным движением пальца листают ленту новостей.
Но мне сквозь этот гул кажется, что над всем этим многомиллионным городом висит тяжелая, свинцовая, оглушительная тишина. Это не благословенная тишина уснувших улиц. Это тишина уснувшей мысли. Глухая тишина умершего духа. Полное отсутствие вопросов. Это самая страшная тишина на свете. Потому что именно из боли, из неудобства, из неразрешимости вопросов когда-то родился Человек. Когда исчезают вопросы, Человек заканчивается. Остаётся только биологический вид. Хорошо организованная, сытая, каталогизированная жизнь. Удобная. Комфортная. Безопасная. Но абсолютно пустая. Как коробка из-под дорогой обуви, из которой вынули саму суть.
И всё же… Каждое утро я снова надеваю пальто и выхожу на улицу. Я продолжаю всматриваться в эти бегущие, закрытые лица. Я продолжаю искать. Потому что где-то среди этого бесконечного каменного лабиринта, в одной из этих бетонных сот, обязательно должен быть ещё кто-то.
Кто-то, кто тоже замирает на пороге дома, внезапно осознав абсурдность бега. Кто-то, кто смотрит на холодные ночные звёзды дольше, чем предписано здравым смыслом. Кто-то, кого тошнит от готовых, разжёванных ответов телевизионных и сетевых пророков. Кто-то, кто чувствует священную, спасительную тревогу перед бесконечностью мира. Кто-то, кто всем своим существом понимает: человек создан не только для накопления хлама и продления рода, но и для удивления. Не только для механической жизни, но и для мучительного, прекрасного поиска её скрытого смысла.
И пока в этом каменном мешке существует хотя бы один такой человек, этот мешок ещё не стал нашей общей братской могилой. Пока в темноте звучит хотя бы один негромкий вопрос о вечности — человеческий дух ещё не проиграл. Мы ещё живы.
Одиночество в каменном мешке
© Джахангир Абдуллаев 77
