Есть картины, которые с первого взгляда кажутся понятными. А потом ты вглядываешься — и понимаешь, что здесь всё не так просто. «Отшельник и спящая Анжелика» Рубенса — именно такая работа. На поверхности — эротическая сценка из средневековой поэмы. В глубине — может быть, самый страшный страх самого художника.

Представьте: морской берег, тишина, полуденный зной. Молодая обнажённая девушка раскинулась на красном покрывале. Она спит — безмятежно, доверчиво, открыто. Её тело расслаблено, поза беззащитна, грудь обнажена, рука закинута за голову. Рядом с ней, сгорбившись, сидит старик в тёмной рясе с капюшоном. Он тянет к ней руку, но не касается. Просто смотрит. И в правом верхнем углу, из темноты, скалится маленький бесёнок.

Этот сюжет Рубенс взял из поэмы Ариосто «Неистовый Роланд» — одной из самых запутанных и страстных историй эпохи Возрождения. Анжелика, прекрасная царевна из Китая, бежит от влюблённого в неё рыцаря. В пути она встречает отшельника — старца, который при виде юной красавицы теряет голову от похоти. Он призывает на помощь беса, тот вселяется в её лошадь и заманивает девушку в пустынное место. Несколько дней длится борьба: старик пытается овладеть Анжеликой, она отбивается, плачет, проклинает судьбу. Наконец, измученная, она засыпает. Отшельник брызгает ей в глаза сонным зельем и — вот он, момент, который выбрал Рубенс.

Но дальше в поэме происходит неожиданное. Цитирую Ариосто:

«Он её обнимает, гладит всласть,
Она спит и не в силах противиться;
Он целует её в рот, целует в грудь —
Их в укромном месте никто не видит.
Но споткнулся его конек,
Был он телом слабей желания…». Всё. Старческая немощь победила там, где не победила бы никакая добродетель. Анжелика просыпается нетронутой.

Рубенс пишет эту сцену около 1626 года. Размер картины — всего 43 на 66 сантиметров, она хранится сейчас в Музее истории искусств в Вене. Это не парадное полотно для дворца, это камерная вещь, почти личная. И исследователи до сих пор спорят: действительно ли это иллюстрация к Ариосто?

Посмотрите внимательно. Поза спящей Анжелики — вовсе не поза измученной женщины после нескольких дней борьбы с лошадью и с отшельником. Она слишком спокойна, слишком расслаблена, слишком красива. Её волосы уложены, под головой — роскошная подушка (которая, кстати, кого-то из искусствоведов заставила вспомнить дельфина или даже какое-то чудище). Из-под красного покрывала выглядывает странное животное с плоской мордой. Где песок? Где море? Где пещера? Их нет.

И вот тут возникает версия, которая делает эту картину бесконечно более глубокой.

1626 год — год смерти Изабеллы Брант, первой жены Рубенса. Женщины, которую он любил, которая родила ему троих детей, с которой он прожил 17 лет. Ей было 35. Ему — 49. Он остался один с огромным домом, мастерской, заказами и пустотой внутри.

Исследователи предполагают: может быть, этот старик — сам Рубенс? Может быть, он изобразил здесь свой собственный страх — страх старости, страх бессилия, страх того, что желание есть, а возможности уже нет?. А бесёнок в углу — напоминание о греховности таких желаний, о том, что похоть в старости — это не смешно, а жалко и страшно.

Посмотрите на этого старика. Он не злой, не агрессивный. Он просто жалкий. Сгорбленный, с впалыми щеками, с дрожащей рукой. Он тянется к красоте, которой уже никогда не сможет обладать по-настоящему. Он может только смотреть. И Рубенс, потерявший жену, смотрит на свои картины, на свои идеалы женской красоты, которые он писал с неё, и думает: а что дальше?

И всё же главное в этой картине — Анжелика. Она прекрасна. Она молода. Она спит, не ведая о том, что происходит рядом. И в этом — вечный закон жизни: красота будет всегда, желание будет всегда, но обладание — удел молодых. Старикам остаётся только смотреть. И может быть, рисовать.

Вглядитесь в это полотно. Кого вам жаль больше — беззащитную девушку или старика, который уже никогда не сможет её коснуться по-настоящему?