Жемчужный снег, хрустальный воздух, птичка
В лесной кормушке. «Рай», — гласит табличка.
Перевернешь табличку — слово «ад»
Прочтешь, застыв у тех же самых врат.
Да-да, все так: жемчужный и хрустальный,
Но и сиротство, и исход летальный.

А мне нужны слова, которых нет в природе.
Ни рядом — на земле, ни там — на небосводе,
Ни на небе седьмом, ни где-то выше, выше,
И хочется сказать: «Пожалуйста, потише».
А вдруг случится так, что слово народится,
Короткое, как вдох, пугливое, как птица.

Ваша юная светлость, июнь,
Сокровенным хочу поделиться.
Я, конечно, не ветер, не птица,
Но и я улечу, только дунь.
И меня эта зыбкость томит,
И томит, и роднит меня с Вами,
Я тоску выражаю словами,
И слезами мой голос звенит.
Улететь бы отсюда шутя,
Как умеете Вы, без надрыва:
Соскользнуть лёгкой тенью с обрыва,
Напоследок улыбкой светя.

А всё-таки спинку бы надо держать,
Не складывать крылья, как лист не дрожать,
Все дни без разбора — и вторник, и среду,
И прочие дни отмечать, как победу
Веселья над грустью, рассвета над тьмой,
Сиянья над хмарью, весны над зимой.
А ежели носа не можешь не вешать,
Ищи поскорее, кого бы утешить,
Кому бы сказать: «Не тоскуй, не грусти».
Глядишь, и себя ты сумеешь спасти.

Всё уляжется однажды, всё уляжется,
И какой-нибудь просвет вот-вот покажется.
А покуда всё не так и всё не клеится,
Остаётся только верить и надеяться —
Только это немудрящее занятие,
Что целебно, как сердечное объятие.

Трепещут лёгкие крыла…
Я тоже на земле была,
И всё ещё хожу по ней
Средь вешних зыблемых теней.

Мала апрельская трава,
И впору позабыть слова,
И над землёю воспарить,
И тихим пёрышком сорить.