Увидеть маму спящей — очень трудно.
Без дела — и того трудней застать.
Как можно так, уже ложась под утро,
еще до зорьки утренней вставать?
Как можно так (за что же ей такая,
скажите, доля выпала в судьбе?):
всему и всем на свете потакая,
нисколечко не думать о себе?
— Проспишь, сынок, — разбудит на работу,
оденет внуков, в садик отведет…
И понеслось: забота за заботой,
ни часу, ни минуты — без забот.
То пол метет, то топчется на кухне,
стирает, гладит, штопает белье…
Боюсь, что наш, семьи очаг, потухнет,
когда устанут рученьки её.
Послушай, мама, я не для утехи —
не всуе говорю слова сии:
все наши достиженья и успехи,
они, по справедливости, — твои.
Но ты, давно привыкшая к терпенью,
к тревожно обрывающимся снам,
присваиваешь вечно, к сожаленью,
лишь беды, предназначенные нам.
Ах, мама, мама… Годы беспощадно
изрезали морщинками лицо.
И все бы хорошо, и все бы ладно,
когда б ни старость — гостьей — на крыльцо.
Я помолюсь, не верующий в Бога,
я на колени встану без стыда:
— Да не коснется твоего порога,
слепая, беспощадная беда!
Да не посмеют бывшие страданья
в твое окошко постучаться вновь,
да сохранит тебя от увяданья
твоих детей забота и любовь!
