Говорю вам, доктор, истинная нелюбовь бывает только после любви.
Лет пятьсот тому назад веницейская кружевница плела узор не на ткани, а на бумаге с рисунком.
Наплетет густых петелек, выдернет бумагу, и — вуа-ля! Называлось punto in aria — стежок в воздух.
Так и с любовной памятью: кусок кружева — вот он, а узора не помнишь, оттого и немилость, от недоумения.

Именно любовь была ключиком ко всему остальному. Познав суть любви, познаешь, что такое Бог. Познав суть любви, познаешь музыку и слово, понимаешь искусство, без которого человек превращается в маленькую спичку, горящую всего одно мгновение. И исчезает безымянным.

Радости взросления…: отпадает изнурительная необходимость оправдываться за что бы то ни было; наконец-то позволяешь людям быть какими угодно, даже недовольными тобой; даже не переносящими тебя органически. Пусть их; у каждого своя оптика; в чей-то микроскоп ты червь, в чей-то телескоп ты Бог, в прицеле чьей-то винтовки ты главный враг — это ничего не значит, кроме того, что кто-то любит глядеть в микроскопы, кто-то — в телескопы, а кто-то — в прицелы; к тебе это отношения не имеет ни малейшего…

Я думал раньше, что сказки — это волшебный мир под рукой поэта, пираты, гоблины и скелеты, чужие тайны во тьме веков,
Мечтал о Ехо, о Средиземье, о странах, башнях, мирах подземных, о карте, двери, волшебном зелье, что унесёт тебя далеко…
…А сказка — это путём окольным наткнуться на невесомый Смольный, и рокот призрачной колокольни вокруг танцует, поёт, бежит;
Солёным ветром, мечтою ранней нестись меж морем, теплом, горами, тогда окажется лучше Нарний лукавый утренний Геленджик.
Когда в сомнений…
… показать весь текст …

Любовь — самое безопасное место в человеке. Это очень надёжное, очень глубокое, очень мощное лекарство… Любовь не знает боли. Она не маленькая. Она безграничная. У любви нет аргументов. Она за пределами всех пределов. Когда человек находится в состоянии любви — это высшее состояние уверенности и спокойствия. Это сознание, которое может проникать через что-либо, и ничто не может проникнуть в него и разрушить…
… У любви нет пределов. Когда у неё есть предел, это не любовь…

Доверие — это не слепая вера в то, что меня не обидят.
Это, во-первых, вера в свою способность справиться с последствиями своей открытости;
во-вторых, смелость быть открытым;
в-третьих, приглашение другого на этот уровень взаимодействия.
Никто не может нам создать условий, в которых мы можем быть открыты и в безопасности. Мы сами отвечаем за то, как мы справимся с опасностью. И никто не может нам гарантировать, что мы не будем ранены. Но если избегать ранений — будете сидеть в раковине и дышать спёртым воздухом. Риск быть открытым награждается живостью и свободой движений, энергией и свежим ветром.
Да и на смертном одре будет, что вспомнить.

Изучать философию следует, в лучшем случае, после пятидесяти. Выстраивать модель общества — и подавно. Сначала следует научиться готовить суп, жарить — пусть не ловить — рыбу, делать приличный кофе. В противном случае, нравственные законы пахнут отцовским ремнем или же переводом с немецкого.

Я бы мог расписать твою душу. заголовками прожитых дней, чтобы в темных земных комнатушках она ярче светила, сильней. чтобы будущность стала каркасом, чтобы было ее — про запас, чтобы там оказались прекрасны те пути, что пугают сейчас… чтобы проще жилось, как в пасьянсе — карта к карте, без слов и обид.

если хочешь уйти — не прощайся,
если хочешь остаться — люби.

Чтобы ты не боялась — не брошу, чтобы петь без врожденной вражды и смириться не только с хорошим, но со всем, что досталось за жизнь. чтобы встать рано утром, одеться и себя полюбить как других.
я бы мог расписать твое сердце,
но давно не пишу от руки.

У нас есть варварская жажда к мысли, особенно блестящей. Это напоминает… жадность дикарей к стеклянным бусам.

Обниматься нужно сонными: сонные — всегда как дети.
У меня пижама в слониках, из своих перинных домиков
позеваем на рассвете.
Обниматься нужно будто бы мы не на ночь расставались,
нежно волосы распутывать, расправлять колечки кружева
на воздушном одеяле.

Слов не нужно — молча лучше нам, чуть припухшими губами
дать понять, как я соскучилась! Ты уже как ёж колючий, но мой — как слоник на пижаме.
И пока мы, неумытые, не спугнули снов с подушек —
обнимай меня, забытый мой, да и я забыта, видимо…
Ладно, встретимся под душем.