Когда на поле Творчества появляется политика, там идут сорняки, все остальное вянет и сохнет.

Проснулся утром — и живи…
А что еще нам надо? -
Терпенья, мудрости, любви,
Да солнышка над садом

Своей души… Пусть в нем цветут
Жасмин и незабудки.
Лелей свой маленький уют,
Мир слушай сердцем чутким.

И да пребудут во все дни
С тобой добро и радость.
Проснулся утром — и живи.
А что еще нам надо?

Да, черт возьми, вот так и никак иначе. По-другому не получается, не поется. Или я притворялась немой, или ты — незрячим, но теперь нам обоим за все это воздается. Вот сидим с тобой на разных концах потока, наблюдаем за изменчивостью мейнстрима, не касаемся друг друга, не бьемся током, объясняем только то, что необъяснимо. Если речь заходит о прошлом — меняем тему, если речь заходит о будущем — замолкаем. Речь вообще ходила раньше, куда хотела, потому сидит сейчас под семью замками. Мы хандрим от слов и сердимся на погоду, раздражительны, опасливы, нелюдимы. Мы друг друга принимаем — в угоду году, так упрямо нас скреплявшему воедино. Мы встречаемся за чаем, с привычной ленью рассуждаем, как однажды вернется сила.
Два ворчливых старика на краю Вселенной, не заметившие смерти, что приходила.

В реальности, где мир ещё ничей,
где каждый шаг — начало всех начал,
бог создал Еву и виолончель.
И зазвучал.
И не возникли ни Адам, ни черт,
и до утра
играла женщина, исследуя смычок.
И бог — играл.

Бокалы, яблоки, вечный штопор, какое дело, который час. Открытый космос: задернуть шторы, войти друг в друга и замолчать. От звука вздрогнуть и сбиться с ритма, поймать дыхание, лечь на курс. Мы так чертовски неповторимы, что совпадаем строка в строку. И рвется хлопок, и время мнется, ловцы серебряных звонких пуль — кто будет первым, перевернется и примет на руки Млечный Путь? Вот-вот закончатся персеиды, и август вычерпает луна, начнётся осень, сентябрь, сидр, стихи, истории, имена.

Я буду где-то вне зоны сонно ходить по дому, играть в слова и остро чувствовать невесомость, когда захочется целовать.

Когда мое море стынет где-то в чужих руках,
когда мои песни кому-то поются всуе,
я делаю вид, что не знаю об этом и не понимаю,
как рушится равновесие наших судеб.
Я делаю вид, что все происходит само собой,
появляется кто-то, кого мы не называем,
и когда этот кто-то тебе причиняет боль,
я начинаю быть воздухом между вами.
Я умею не ревновать, я делю на три,
на четыре делю — мне привычен процесс деленья.
Но лучше всего я умею не говорить
о том, что не имеет определений.
Я умею не помнить моря, ушедшего в никуда,
умею не видеть поезд, не слышать его колеса.
… показать весь текст …

Придумано нами, написано нами —

все наши темы, тотемы, татами,
все наши битвы, безумства, бесчинства,

все, что когда-нибудь с нами случится,
все наши встречи, и речи, и ночи,

вся недосказанность всех многоточий,

вся неоправданность всех ожиданий,

наши секреты, сонеты, свиданья,
сладкие сказки и горькая правда,
… показать весь текст …

эта осень будет совсем другой, золотой от нежности и нагой, сумасшедшей, жаркой, берущей в плен: на скале, на темном земном столе. эта осень будет: впиваться в сок, не носить ни меток, ни поясов, отдаваться солнцу, лежать в песках, ничего иного и не искать. эта осень будет: в другом краю пережившим лето дают приют, учат петь, дышать, отпускать в поток все, что было не с теми и не о том. эта осень покажет резцами гор, сколько силы в смерти ее врагов, сколько жизни в тех, кто пришёл наверх говорить с ветрами, встречать рассвет. август мертворожденный, твоих недель хватит, чтобы сгинули в пустоте города, изменники, этажи, те, кому до осени не дожить.
у меня есть голос и лунный гонг, эта осень будет совсем другой, мои гордые звери, тропа, покой.
я так долго не знала себя — такой.

Домик ходиков с кукушкой,
Шишки-гирьки на цепях.
Пахнет детством и ватрушкой,
Лучик солнца в волосах.

За окном коза пасётся,
Кошка прячется в тени.
И опять я помню солнце —
Только окна распахни!

Свет звезды на дне колодца,
Вкус парного молока.
В тёмный лес садится солнце,
В пурпур крася облака.
… показать весь текст …