Я видел смерть, она сидела в красном
и пристально смотрела на меня,
медлительной казалась, неопасной,
как тень давно погасшего огня.
Я видел смерть, едва стены касаясь,
она была недвижна, холодна,
внимательно к постели наклоняясь
она хозяйкой в комнате была.
И тени слушались и замирали спешно,
от взгляда укрываясь по углам,
от рук холодных и улыбок нежных
и точных глаз прикованных к стихам.
Была ли ночь, но вечность длилась вечно,
шаги слышны по лестницам уже,
Сонным ветром закрыты ставни,
дома, можно сказать, что нет,
да и раньше скользили плавно
только двери, скрывая свет.
Гулкий шорох подъездов шатких,
стены в копоти свет хранят,
осыпается ночь внезапно,
с чердака (домовые спят),
рассыпается тонким словом
и золой на песок судьбы,
что хрустит по квартирам. Совы
здесь живут и чужие сны.
Я видел сон, и сон казался вечным,
как темным призрак проходил в окно
на край постели. Зажигались свечи
расставленные по углам давно.
И двигаясь за тенью поднимались
и опускались руки в этот час,
когда минуты с вечностью венчались,
и не было прощения для нас.
И говорить отекшими губами
пытался призрак и не слышал Он,
как день звучал на лестнице шагами,
и таял на рассвете мрачный сон.
Рассвет легко пробрался в двери,
за окнами застыл в ночи,
и сам в себя уже не верит,
к окну прижался и молчит.
И слушает, как день проснулся,
как утро солнечно идет,
но только день утра коснулся,
как снова ночь заката ждет.
За туманами и закатами
льется золотом только кровь,
и в мелодии неразгаданной
столько солнечного сошлось.
За пустынными и забытыми
берегами ночной реки
только мы идем неубитыми,
умереть было не с руки.
И таится во тьме неведомой
только Солнца лукавый свет,
за лощиной поросшей кедрами,
за туманом заката нет.
Пробивается небо хмурое
и ложится на утро сном,
Закатный час разбил все рамки,
вне времени молчит и ждет,
когда рассвет погрузит в санки
метель и вьюги привезёт.
В осенний час почти заветный
ещё наступит час святой,
когда холодный, зимний, светлый
в осенний день придёт покой.
Снежным ветром не зря пугали
сказки прошлого на ветру,
те, кто верят, не знают сами,
не пришлись они ко двору.
Сочным свистом и мраком темным,
чехардой из ночей и дат,
тем, кто призван к обману склонным,
раздают штыки наугад.
И коли или режь на славу
или просто сиди и жди,
снежным ветром идут по праву
лес валить теперь мужики.
Чует ветер ночные души,
чует Солнце, что снега нет,
Едва закатившись за луч золотого Солнца,
чуть боком за вывеску на магазине задел
летящий закатный и мыслящий тихо и ровно
не сонный не прожитый в эту весну беспредел.
Разъятый, разбитый на несколько луж мерцающих
и отражающих только ночную тьму,
он маленький бог этой ночью во тьме блуждающий,
и он забывающий в небе Луну и звезду.
Повесивший ночь на гардины непонимания
изящно склонив водопад из ночной тишины
загрузками память забил и стрелой ожидания,
но грузится день, а рождаются тихие сны.
Он ласково хмурится, он молодой и неистовый
приник к монитору и видит застывших людей
***19-летнего воина Евгения Родионова боевики обезглавили за отказ снять с себя православный крест. Это произошло 23 мая 1996 в Чечне.
Спустя несколько месяцев после казни мама Жени — Любовь Васильевна Родионова— лицом к лицу встретилась с полевым командиром, убившим её сына. Её прогоняли, запугивали и избивали.
I
Ради любви ради памяти ради Родины
Голову сына ищет Любовь Родионова
Против инстинкта всех грёбаных сохранений
В минных полях захоронений
Этой безумной русской без калаша и броника
Ломали глумясь позвоночник и рёбра
Эта безумная русская палачу смотрела в глаза
Ради того чтоб он место убийства назвал
Мать 17 раз снова и снова ездила на переговоры с убийцей Жени, умоляя, чтобы убийца сына указал точное место захоронения. Это продолжалось 9 месяцев, за которые она исходила более 70 сёл и горных аулов в поисках сына.Останки сына Любовь Родионова откапывала ночью собственными руками. Сначала тело. Потом она снова вернулась в Чечню, чтобы искать голову...
