А осень тихо танцевала,
Б оясь нарушить,
В альса звук.
Г ордясь, что времени немало,
Д арила нам и всем вокруг.
Е диным танцем с небесами,
Ё хор плясали облака,
Ж ар-птицей листья оседали,
З аманчиво и с высока.
И гриво ветерок задует,
Й одль по горам звучит,
К окетка осень вальс танцует,
Л ампадой звёздочка горит.
М елькнёт вдали лучом заката,
Ты закрыта. как мраморная плита
накрывает покойную чью-то память.
за засовами прячется пустота,
и течёт вода под лежачий камень.
и густеет небо, врастая в плоть,
ядовитым солнцем врезаясь в кожу.
ты закрыта так, что и сам Господь
достучаться больше к тебе не может.
ты уходишь в ноль, ты теряешь путь,
я тебя не чувствовать не способна.
но когда смогу, я прошу — забудь
всё, что видела здесь.
Уходи.
Свободна.
Вернее, не с ним, а про него. Рассказывали, что у Райкина был в конце 1970-х такой номер, который советская цензура тут же запретила, но раза три или четыре он его все-таки показал.
Номер вот какой.
Выходит на сцену Райкин. В распахнутой дубленке. В мохеровом шарфе. В ондатровой шапке. В джинсах. В импортных зимних сапогах. В руке у него авоська — именно авоська, чтоб все было видно. А в авоське: палка копченой колбасы, бутылка виски «Белая лошадь», блок сигарет «Мальборо» и банка растворимого кофе. А в другой руке у него побрякивает брелок с ключами от автомобиля.
То есть все — от одежды до съестного — недостижимая мечта советского человека 1970-х.
Выходит, значит, Райкин на сцену, останавливается посредине, стоит и молчит. Минуту молчит, две, три…