Светлана Гянджалиева

ГЕРБЕРТ: Замрите! Вы — великолепны.

Остановись, мгновение, ты прекрасно.
Замри на пальцах синевой.
Утреннее солнце шло ему… шло нам обоим непозволительно.
Нечеловечески шло.

ФРАНЦ: Это утренний свет. Он идет всем.

ГЕРБЕРТ: Идите к черту, господин Вертфоллен, с вашей псевдо-скромностью.

ФРАНЦ: Зачем? Он очаруется и станет вам соперником.

Ад — это безразличие.

Конечно, когда человек начинает нести ересь, никто ему за это «конфетку» не даст. Но даже когда человек говорит очень правильные вещи, жизнь не даёт ему «конфеток»!
Потому что это ты жизнь своим словом строишь. Своим словом, своим действием, своей рутиной строишь жизнь.
А жизнь — это не учительница младших классов, которая за хорошие ответики «конфетки» раздаёт.

Жизнь прекрасна. Во многом своей абсурдностью. Тем как раз, когда то, что живо, то, у чего есть сердце, пробивается через всю человеческую тупость и формализм.

Бог не про милосердие, люди,
и вовсе не о справедливости.
Бог — это равновесие,
бог — это игра.
Бог — удовольствие.
Бог — это танец существа легкости невыразимой на грани небытия.
Бог — это то, чему тебе служить должно.
Для службы одной ты создан.
Всё так просто.
И нет смерти, и нет страданий там, где есть счастье чистое принадлежности существу легкости невыразимой,
вечно юному,
вечно огненному
божеству
танца.

Силуэт девочки становился с каждым разом всё прямее.
Она выносила отходы с грацией и достоинством, с которыми даже Фрейя не носила сок своих золотых яблок.
Не одну ночь я думал — что это.
А понял за раз — свобода.
Рамки в её голове падали, как домино.
С каждой рамкой девочка становилась все меньше девочкой, все больше Фрейей.

Я говорю вам, зло не Гитлер, Сталин, Сатана.
Зло — это вы.
Я.
Мы.
Это мы — нацисты,
мы — фашисты,
мы — изверги,
мы, каждый из нас, кто болен страхом.
Кто слеп и глух к искренности богов.
Перед окончательной ликвидацией мой мальчик, мой Вакх каждому давал выбор — перешагни гордыню, прими меня в сердце и живи. Он каждому говорил — вот тебе зрение, вот ответственность, прими ответственность и живи. Как Иисус, что встретил прокаженных и сказал им «излечитесь», и лишь один вернулся и отблагодарил. Лишь один принял. Лишь один излечился. Такие мы, люди.

ЕВРЕЙКА: Я гладила его рубашки.
И я подумал: приятнейший голос.
Негромкий, чуть глуховатый, грудной.
ЕВРЕЙКА: Я повесила его рубашки в шкаф, увидела на одной из них ниточку, потянулась убрать, а шкаф дохнул на меня его запахом. Мне хотелось туда упасть и закрыть двери. Изнутри. Но я просто стала гладить его рубашки, и он вошел. Я отпрыгнула, он прошел к подоконнику, взял нужное досье и вышел. Это всё.
Глаза её следили за лучом света с башни.
Луч бежал к нам.
Я: Хорошо, значит, он не заметил.
ЕВРЕЙКА: Вот это и плохо.

Ваши эмоции — это ваша ответственность. Уже это одно понимание важно. Оно не делает жизнь легче. Вы сразу не вскочите зайчиком-энерджайзером.

Но оно помогает вам обретать контроль над своей жизнью. А не чувствовать себя всполошенной маленькой крыской, которая не знает, куда бежать. Отпустите уже это чувство.

Когда жизнь рушится — это нужно принимать и понимать.
Не такое: «Нет, нет, нет! Не могу поверить!». Потому что вы этим убиваете себя.
А когда вы себе говорите: «Да, да, да, это происходит. Это происходит в реальности. И я уже не верну себе прошлое.»

Вот это «да» — оно очень нужно. Оно освобождает вас. Это больно, но это очень нужно. Сказать: «Да, это происходит. *Выдыхаем* Что я делаю с моей жизнью дальше? Куда я иду с моей жизнью дальше?»

Люди, ваши эмоции — это самое лучшее, что у вас есть, самая лучшая часть вас!

И она многомерна.

Может быть, в том, как вы кастрируете себя вашей ленью, трусостью, невовлечением, вы делаете себя одноклеточными. Но эмоции у вас изначально — не эмоции одноклеточных.