Пора обновить цвет

За первые пять минут было съедено 15 минут торта.

Большов. Все единственно: ведь портной украдет же. А? Украдет ведь?
Рисположенский. Украдет, Самсон Силыч, беспременно, мошенник, украдет; уж я этих портных знаю.
Большов. То-то вот; все они кругом мошенники, а на нас слава.
Рисположенский. Это точно, Самсон Силыч, это вы правду говорить изволите.
Большов. Эх, Лазарь, плохи нынче барыши: не прежние времена.

Всем кажется, что вокруг нормальные люди, и в итоге это так и есть.

Рисположенский. Что же, Самсон Силыч, не вы первый, не вы последний; нешто другие-то не делают?
Большов. Как не делать, брат, и другие делают. Да еще как делают-то: без стыда, без совести! На лежачих лесорах ездят, в трехэтажных домах живут; другой такой бельведер с колоннами выведет, что ему с своей образиной и войти-то туда совестно; а там и капут, и взять с него нечего. Коляски эти разъедутся неизвестно куда, дома все заложены, останется ль, нет ли кредиторам-то старых сапогов пары три. Вот тебе вся недолга. Да еще и обманет-то кого: так, бедняков каких-нибудь пустит в одной рубашке по миру. А у меня кредиторы все люди богатые, что им сделается!
…
Рисположенский. Уж вы ищите, Самсон Силыч, такого человека, чтобы он совесть знал.
Большов. А где ты его найдешь нынче? Нынче всякий норовит, как тебя за ворот ухватить, а ты совести захотел.

Человеку предоставлено несколько инструментов отсчета времени — вдохи-выдохи, стуки сердца, реакции мысли.

Если бы в следующее утро Степe Лиходeeву сказали бы так: «Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встaнешь!» — Степа ответил бы томным, чуть слышным гoлосом: «Расстрeливайте, делaйте со мною, что хотитe, но я нe встану».

Как только солнце начнёт пахнуть весной, там и середина зимы.

Вот так выйдешь из дома на пять минут пораньше и попадешь уже в другое пространство.

Всякое знание вырождается в вероятность.

Не топчите пушистый свежевыпавший снег, он живой!