Татьяна Ти

шагать по бордюру
играя с тобой в поддавки
шататься бычком
и за палец
твой чуткий
хвататься
отчаянно-детски
надеясь
на крепость руки
не веря в конечность
вселенной,
мечты и абзаца
смотреть на траву
как на дикие волны
… показать весь текст …

Из опущенных рук вырастают голодные крылья,
им неймётся взлететь, разрывая на клочья простор,
достучаться до солнца, слепого от гари и пыли,
докричаться до бога: ну где же ты был до сих пор?

Из потухших зрачков вырываются искры пожарищ,
растопив горизонт, на стволах застывают смолой.
Я, вглядевшись в закат, узнаю тебя, мёртвый товарищ,
в журавлином строю, протыкающем небо иглой.

Из золы не восстать, пеплом фениксов дышат равнины,
не нащупав травы, рассыпаются росы во мгле.
Но сшивает ваш клин эти чёртовы две половины
в новый слабенький мир для оставшихся жить на земле.

Что ж, зверь мой и прежде не слыл ручным, рвал цепи и колья мял.
То грыз горизонты, тоской гоним, то в пропасть небес нырял,

сбегая от тени, от пустоты, от прошлого, от себя,
от доброго слова, от теплоты. И в ночь приходил, скребя

чужой подоконник, слегка скуля, поджав непослушный хвост.
И веря, что сможет начать с нуля, что мир человечий прост.

В нём видели волка, кота и пса (у веры немало форм).
Живя по режиму и по часам он был всё ясней врагом

себе самому и своим богам, сующим к нему ладонь.
Мой зверь не хозяин своим зубам, когда в голове огонь
… показать весь текст …

Он читает Сартра (последний бог). Он бы мог пожить ещё. Точно мог
дописать ту самую, без конца. Только вот не помнит того лица,

о котором жил, и дышал и пел. Столько черт запомнилось, столько тел
всяких птичек, ищущих в нём ловца, — что угодно, кроме её лица.

Чьи глаза вонзаются бликом в сны, разрезают сердце, из глубины
достают то демона, то творца, — Как понять, не помня её лица?

Он встаёт и пишет, потом ещё. И рассвет, касаясь небритых щёк,
оживляет душу внутри рубца, где хранится тайна её лица.

А мы убежим к карьеру нырять и плыть
в глубоком и синем, в тёплом и золотом
валяться и греться, жадно стремясь любить
весь этот прекрасный мир над своим лицом.

до ночи брести, лаская ступнёй траву,
смеяться за так, без всяких на то причин.
Учиться взрослеть как учатся колдовству,
вдыхать по чуть-чуть прозренье как никотин.

Ступать по граблям, а, может, и по воде, —
тут как повезет, у опыта нет цены.
Но главное- чтоб вернувшись открыть ту дверь,
где город наш жив и нет никакой войны.

И в тебе, и во мне, и в соседнем окне
есть осколки разбитой когда-то звезды,
так бездумно летевшей к земной тишине,
так счастливо не знавшей, что камни тверды.

Оттого эта горечь на кончиках слов
и осадком под каждым испитым лучом
наших радостных дней, наших сладостных снов, —
как тягучая нежность незнамо о чём. Майя

В одинаковости сурковой обесцвеченных бытом дней,
где становится пустяковый бред серьёзных вещей важней,

я вдруг встал, как слепой бездомный, под рукой не найдя перил:
Я не помню, совсем не помню как же сильно тебя любил.

Как изорван был в клочья ветром, льдом и грозами иссечён
лишь за то, что к любви как к свету мчался, бешеный, напролом.

Помню, крылья растил покрепче, чтоб упрятать тебя от бед,
и казался инсайтом вечным обнимавший обоих плед.

А теперь мы такие штуки, механизмы из мышц и жил.
Протяни мне, родная, руки-
… показать весь текст …

Ни цветов, ни жемчуга, ни конфет,
он приходит молча. В пальто одет,
громоздится рядом и смотрит в глубь,
прямо в сердце, мимо ресниц и губ, —

там черно и монстренно, адский ад
изнутри глядит, как в него глядят.

У иных седела в секунду бровь,
убегали, горлом роняя кровь.
Ей самой хотелось, да не сбежать.

Ну, а этот глупый — в охапку хвать
всех чертей с проклятьями и огнем,
… показать весь текст …

Ветер вплетает в волосы перья чужих синиц.
Что не сбылось — то колется солью из-под ресниц,
капает болью скошенной к травам, сменившим цвет.
Как ты теперь, хороший мой? Стал ли сильней от бед?

Что не убило — мается, шляется по пятам,
ночью во сны врывается и колобродит там.
Что не вросло, то лепится наскоро, кое-как.

Прошлое ведь- нелепица, пошлая как пятак.
Бросишь — взлетает, кружится, слепит глаза ребром.
Хватит, родной мой, мужества,
чтоб не жалеть потом?

Я же все твои стены сотру в ничто, сброшу крышу по черепице
(Ты тогда обнимал меня из пальто и шептал, что готов жениться),

раскидаю по брёвнам твои мосты, поджигая под ними реку
(Ты тогда протянул мне свои бинты и просил исцелить калеку),

чтобы шёл по огню, сквозь огонь и вдоль алчных ртов золотых пожаров
(Ты, вдыхающий жадно мою ладонь, мне тогда доставался даром),

чтоб оделся в ненужность как в чешую, и тоской повязался трижды
(Ты мне клялся подставить плечо в бою, потому что одной не выжить),

и скитался по миру, как сто ветров, потерявших ключи от выси
(Ты просил не любви, а земных даров за свои неземные мысли),
… показать весь текст …