Вот такая хрень, мой друг, вот такая… И как это изменить, нет идеи.
Я во всем тебе, мой друг, потакаю. Даже в том, что ты не ведаешь, где я.

Абсолют не держит веса пространства. Небеса ложатся серой бумагой,
На которой мне завещано «странствуй». Вот и странствую — ни дома, ни флага.
А ветра бывают так безутешны… И они порой лишаются силы.
Да, своя рубашка ближе, конечно. А моя… ну что моя… износилась.

Я молчу. Ты все равно не услышишь, как дожди опять меня выбирают
Потому что вероятней и ближе… Но они непостижимо стирают
Между нами невозможную схожесть, как единственную нашу примету.
Мы друг к другу больше в души не вхожи, как закрытые туманом планеты.

И твои звонки похожи на милость — торопливы, коротки и не часты.
… показать весь текст …

Давай молчать. Ты прав — все так запутано. /Где звездный свет, где просто серебро/. И уходить привычными маршрутами от острых тем, что колят под ребро куда-то слева. Дома пьяным вечером с таблетками бессонницы в горсти стучащий орган рифмами залечивать, чтоб утром вновь тебя туда впустить. Опять простив с какой — то неизбежностью. Переплетая нить добра и зла. Идти тебе навстречу с легкой нежностью по острым иглам битого стекла. Молчать. Тебя о завтрашнем не спрашивать, пытаясь греться каплями тепла.

Я, одиночество твое укравшая,

Себя быть одинокой обрекла…

И все пройдет. Закатятся во тьму
Восторженности, радости, печали,
Оборванные струны чьих-то мук,
Которые любовью отзвучали…

Их сумерками спрячет тишина
Под золотом давно опавших листьев.
И та, что не пытаясь вспоминать,
Отложит фотографии и письма,
Укроется за шепотом в ночи,
Чтоб новою любовью исцелиться…
Но что-то так похоже прозвучит.
И спрячется тоской в густых ресницах.
… показать весь текст …

А они уходят. Ни новостей и Ни звонков. Ни коротких от них записок.
И мне кажется, я становлюсь пустее,
Чем полнее становится этот список
Потерявшихся без вести в райских кущах,
Распрощавшихся смертью с земной юдолью.
Каждый выстрадан, выплакан мной, отпущен.

Только память опять разрывает болью
Ощущение сна, что небес бездонней,
Где они заполняют пустынность комнат…
Обнимаю… держу их в своих ладонях…

Но ладони мои ничего не помнят,
… показать весь текст …

А ты читаешь ее по глазам, встречая вечером у двери. А ты не знаешь как ей сказать… И, собственно, стоит ли говорить, что обжигаясь о молоко, горячей кажется и вода. А с ней свободно, светло, легко. Тебе так не было никогда. Она собой заполняет все. Да что там комнаты — целый свет. И ты понимаешь, что ты спасен, хотя не знаешь совсем ответ, который прячут ее глаза, на твой не заданный ей вопрос. И ты сегодня бы все сказал… Но странный свет от ее волос… И глаз бездонная синева…

А ты настолько в нее пророс.
До невозможности выплывать.

Все остальное теряет смысл. Становится звуком, набором фраз. И растворяется твоя мысль на дне ее невозможных глаз. А ты целуешь ей губ изгиб. И лунный свет на окне дрожит. Ты понимаешь, что ты погиб. И только что начинаешь жить. Ты ей готов подарить ключи: от дома, сердца. С ней быть всегда.

Она улыбается и молчит.
С небес упавшая вниз звезда.

Вот и встретились. B чужом городе.
На бульваре, уснувшем в забвении.
Утопали прохожие в «золоте».
Осень плакала. Воскресение.

Ты такой же… И я? Что ты! Cмилуйся.
Я уже не девчонка вчерашняя.
Недоверчива. Поседела вся.
Изменилась — ручная, домашняя.

Да, люблю его. Да, любимая.
Вспоминала ль? Hе помню. Hаверное…
Не холодная, не ранимая,
Лишь чужая и самая верная.
… показать весь текст …

Я слыву язвительной и сильной,
Мне с молвою спорить не с руки.
Я давно бронёй прикрыла спину.
Только. Огорчают мужики.

Как-то ну привыкла уже. Бабы.
Зависть — нет мозгов, поменьше грудь.
Мужики должны иначе как бы.
Или не должны. Но как-нибудь

Выше быть стараться дуры склочной,
За спиной шипящей бла-бла-бла.
Я бы сам себя пришил заточкой,
Если б мужиком таким. была.
… показать весь текст …

И берешь себя в руки. Как-будто в твоих руках
Успокоится буря, отсрочится чей-то суд.
И душа в твоем теле безоблачна и легка.
И бездонная память — прозрачный пустой сосуд.

Нет в ней больше осколков и пепла. И нет вины.
И тебе все до фени, до лампочки, до звезды.
А вокруг бесконечность, умноженная на сны,
По которым на волю уходят твои следы.

Голоса неразборчивы. Сколько их там в тебе?
Они глуше и глуше. Стихают уже в дали.
И идешь себе с Богом по миру, где правит бес,
И все то, что от Бога, безбожно в тебе болит…
… показать весь текст …

А время — это витки спирали, рванувшей вверх (ей не скажешь — «хватит»). И те, которые проиграли — они своей пустотой заплатят крупье, что курит в игорном доме Судьбы, менявшейся не однажды. Ты был ведущий. Теперь — ведомый. Но это стало уже не важно, когда душа устает от тела, а тело больше с душой не ладит. Смотри — все чаще в тебе пробелы. Все реже жизнь по головке гладит. Полями минными путь уложен (ты все продумываешь детально). Конечно, лучший исход возможен. Но кто, скажи, исключит летальный?
Крупье закончил с отчетом Богу. Сидит. Докуривает устало.
А в жизни было всего так много. И вот чего — то в тебе не стало (ты констатируешь равнодушно). И спать ложишься, напившись чаю.
А Бог взбивает тебе подушки.
И штопает — штопает твою душу…
…Вот только легче… не обещает.

А память нагрянет. Куда же ей деться…
Внезапно. Эффектно. Без спроса/без стука.
Холодное сердце. Горячее сердце.
И лишь неизменно холодные руки.

А память смеется. Ну, кто тут сильнее…
Садится напротив. Свободно?.. Свободно.
И курит, как он. Типа, хочешь согрею?..
А хочешь добью тебя, к черту, сегодня?!

Горячее сердце. Мурашки по коже.
Ведь все наизусть. До мельчайших деталей.
А хочешь все снова?.. Чуть мельче. И все же.
Ведь ты вспоминаешь. И я вспоминаю.
… показать весь текст …