Август тает в твоих руках, как пригоршня снега, время снова застыло в падении с высоты. Каждый миг, где ты есть наполнен безумным светом, или свет на самом деле и создал ты. Август манит бескрайним небом, где сладкой ватой или сахарной пудрой рассыпаны облака, ты красивый, обаятельный, не женатый, и походка твоя уверенна и легка.
И я вижу в твоих глазах, что чего-то стою, удивленье сменяя на нежность, а грусть на смех. Время нам дает пару дней, проверяет в горе, проверяет сильнее ли прочих, сильней ли всех. Все, чего я хочу, не узнать с кем ты засыпаешь, все чего я хочу — это жить в твоей голове. И тогда мы приручим время, я обещаю, и оно навсегда для нас остановит бег.

Я должна быть сильной — тебе подстать,
Я должна с каждым днём становиться лучше,
Не бояться, что снова могу упасть —
Ты вставать и бороться меня научишь.

Ты даешь мне пример, за собой ведешь,
Я покорна, на то есть свои причины,
Я уверена в том, что ты все поймешь,
Самый лучший,
Чудесный
Не мой мужчина.

и не получается ни хлёстко, ни равнодушно об одном человеке, за которого даже душу, и которому всё прощала, шептала «лучший», не заметив холода за спиной. а потом завертелось, друзья, подруги, и недели помчались быстрее вьюги. стали реже видеться, а в итоге я вдруг вспомнила как это — быть одной. потолок показался безумно серым, отраженье — больным и уставшим за день, стала часто плакать — сдавали нервы, выжимать сто сорок на автостраде. (в общем ты там снова с обычной стервой, а я кофе ложками /чего ради?!/).
удивительно, как без тепла хреново (хотя, честно, я с детства была мерзлячкой). это даже совсем не обычный холод, когда вечером пачка летит за пачкой. если уж разбираться, то до основы, пару ласковых можно вписать впридачу.

ты катись по убогим рукам, но новым.
может, ты для них всё-таки что-то значишь.

Пишут не от хорошей жизни, приручая её поток. Даже не от любви к отчизне мы готовы марать листок. Лишь от сердца, что кровоточит, лишь от рваных и гнойных ран. Бог не даст нам угаснуть молча и откроет пути к словам. Недоступны они познавшим на земле полувечный рай. Я сама была пострадавшей, я умела себя ломать от отсутствия кислорода, от присутствия тишины. Пишут не от любви к народу, а от запаха злой войны…
Но как только раскаты грома и петляющие пути сменят теплые стены дома, тот, кто сможет за все простить… То ни строчки, ни даже буквы никогда не придёт на ум.
Потому что держу за руку.
И слова теперь ни к чему.

Спасибо всем, кто приходит вечером, усталый — впору бы лечь в кровать, включает газ, зажигает свечи, и, вздохнув, садится о дне писать. Что накипело, что отболело в нем, что испарилось, что проросло… Мы все равно остаемся сильными, и пишем, пишем — врагу назло. А враг наш — время, седыми прядями, морщинками у любимых глаз, больной усталостью, слабой памятью, оно, смеясь, упрекает нас. Оно сквозит из щелей и лампочек, внезапно гаснущих в тишине, и улыбается с фотокарточек, где мы стоим во вчерашнем дне, где мы счастливые — на мгновение, а завтра снова придет зима. Спасибо всем, кто в полях у времени, словно зерно, разбросал слова. Они взойдут через десять, двадцать лет, но обязательно прорастут, и вот в трехтысячном, может, в августе, кто-то прочтёт про мою весну. Кто-то почувствует, что мы прожили, и улыбнется, ускорив шаг.
Неизлечимо одно лишь прошлое,
И ходу стрелок не помешать…

Не вини себя более, былью сквозь нас прорастает ночь,
У которой шаги как туман обречённо глотают горечь.
Я ничем не могу помочь. На конце часовой замирает полночь.
И со мной говорит твой голос… и ложится дыханье прочерком.

Не беги от вины, но прости мне ладони стылые.
Все пути становились линиями, совпадали, сплетались с именем.
Крылья вырвали нам под ливнями. Но, прошу, оставайся сильным.
Чтоб не выдохнуть:
Я любил её.

Я обернулась, слух резануло голосом, в коленях ватная пустота. Рот открывая, вдруг захлебнулась воздухом, чёрт возьми, что со мной? Зрение обманулось, внутри прогорклая темнота.
Вижу, стоишь, как каменный, там у колонны дальней, в конце рядов, взглядом впиваясь в плечи мои нахально, в левой руке сжимая букет цветов. Нет, мне наверно мерещится, я не выспалась, ночи у монитора берут своё. Только ты словно храм надо мною высишься, что-то там говоришь, сыпешь мелким бисером, голосом сладко-приторным…
… показать весь текст …

А что весна? Теряется в догадках, молчаньем отвечая на вопрос. И гладит снег оставшийся украдкой, как пряди твоих вьющихся волос. А что весна? Немного опоздала, на месяц, не на тысячу же лет. Ты уж не спишь под ватным одеялом. Ему нашлась замена — лёгкий плед.
И сбросив чувств броню /лёд тронулся на реках/, весна подол зелёный волочит. И дни летят вперёд, как будто к человеку, который их обнимет и простит.
И мчатся дни, становятся длиннее, смелые чувства забредут в сердца.
Ты станешь на одну весну взрослее.

/Смеётся…
и касается лица./

Не трави меня, за ладонь держи, я твой оберег, найденный во ржи, перебесятся месяцы, выдохнув ёмко: «жив», как родным ребёнком станешь мной дорожить. И слепы все те, для кого любовь — облетевший лист, адамово ребро, где под позолотой прячется серебро.
Не сжигай мосты, обнимай сильней, все бессонницы выряжены в палачей, истекает лимит ночей, сладостных речей, приходи засыпать на моём плече.
Будет холод жить меж оконных рам, приходить в виде писем и телеграмм, а потом новый год, рождество, а там все бегут закупать подарки родным в ашан.
А у нас любовь, за неё не отдано ни гроша.
И одна на двоих душа.

Снег красив и лучист, но он ничего не лечит. Ты же знаешь, от расставаний лекарства нет. Словно в ядерной темноте ветер злой задувает свечи и нет пункта, куда бы сдать проездной билет. Снег спокоен и свеж, но он не очистит душу, он лишен давно эфемерного волшебства. Потому что мы зачерствели, от тех, кто нужен, уезжаем, забыв узнать, как у них дела. Может нужно остаться, быть может — необходимо! Сердце тысячу раз проживает чужую боль. Это ложь, что оно останется невредимым.
Может вырвать, убить, но оставить его. с тобой.