Он давно уже не нов,
Мир халявы и долгов.
И звучит он Как хорал балалаечный.
Этот мир тебя ещё
Поцелует горячо
Прямо в темечко ключом.
Гаечным.
* * *
Из грязи лепим мы князей,
Из дыма — терема,
Из пешек делаем ферзей,
И пули из дерьма,
Из жизни получаем смерть
Как уксус из вина.
Гробы от компании Тетрапак,
Бутик золотых распятий,
И каждый ребёнок уже трупак,
Что в месиве нашем спятит.
Стучат черепами Лавкрафт и По,
И Андерсен с ними вместе,
А мы заполняем любой танцпол
Рядами бесполых бестий.
Подлечится скоро последний псих
До самой безликой нормы,
Не нравятся танцы, в петле виси,
Оттуда слышней реформы.
Не каждое дело имеет вес,
Но каждое тело — массу.
Поезд -налево, направо над рельсами бьёт синева,
Лентою синенькой с кантом листочков над насыпью,
Охрою ржавой стволов, жидким золотом брызнет в глаза,
И подстаканник под ложечкой звякнет на скатерти.
Убаюкал вагон, укачал, занавеска колышется в такт,
Воздух с каплей духов пролетает вуалью в фарватере.
Не могу больше! Господи, сделай, пожалуйста, так,
Чтобы поезд свалился бы с насыпи к чёртовой матери!
Ненавижу я город в глазницах больных и пустых,
В горлышках узких хлебающих пиво в пивнушках и барах,
Суету разговоров, до боли наивных, простых,
Сигаретного дыма завесу подъездов и арок.
Силикон женских губ и сердец, в каблучках спичек ног,
Глаз провалов у личек бесцветных и молний на платьицах.
— Мама, мама, мне снился замок:
Плыл закат над скалой высокой,
И рассвет отражался в стеклах,
Розовея на круглых рамах.
Мама, мама, там пах жасмином
Воздух вечности и покоя,
И хрустели пути не хвоей,
А сухой чешуей змеиной.
Мама, мама, там у подножья
Скал — клубились клоки тумана,
Словно стяги родного клана.
А еще, на меня похожий
Человек — или зверь крылатый —
Звал меня.
1
Засохший тополь ветками скребет
сырое небо зябнущего марта —
он ждет, что переломится хребет
его — или зимы, какая карта
на кору снега пиковым тузом
злорадно ляжет. и кому при этом
больнее будет. или повезет
и оба рухнут, не дождавшись лета.
2
Просить сочувствия? А у кого? Да вот —
У тополя, у названного братца.
К его коре обветренной прижаться,
И не бояться, что тоска прожжет
Великий писатель отправился в глушь
С котом и запасом консервов —
Отыскивать в мутных чернильницах луж
Сюжеты и главы шедевров,
Писать при лучине гусиным пером
Под стрекот сверчковый трактаты,
Обтёсывать строки большим топором,
Взаймы у колхозницы взятым.
Писательский кот не любил сквозняков,
Сверчков и диеты мышиной.
Вертясь, проливал он чернила тайком
И прятал под печку лучины.
Гусиные перья бессовестно грыз,
Ночь уплывает куда-то на трёх китах,
Фыркает, щёки сдувая — пассат, муссон,
А черепаха вальяжно с ленцой в ногах,
В звёздных песках увязая, мнёт горизонт.
Мир загорелый бесстыден, жарой раздет,
Древние мифы в грядущее держат путь.
Спи, моё чудо, горячий зелёный свет
Прячь под ресницы, пора бы уже уснуть.
В крымской тарелке кипит черноморский суп.
Гальки гарнир, подсыхающий по краям.
Тот, кто солил, был рассеян, влюблён и глуп.
Тот, кто наивен и верен — зажёг маяк.
Спи, на груди у земли, на руках небес.
Лета качели всё выше — замри, душа!
Кап, кап… Кап… Синь да тень, ночь да день, то ли снег, то ли дождь, коли век обождешь — там узнаешь…
Целый день среди стен, думать лень, кушать лень… Лень вставать, лень лежать, лень глаза открывать… Лень-река разлилась…
Ах, и раздолье на Лень-реке! Вдаль уплываю на челноке! Ширь така! Глубь така! Хо-ро-ша Лень-река! Ох, хороша!
Я на лодке плыву, весла волочатся. Хочу рыбу поймать большущую, жду, пока сама в лодку заплывет. Ловить-то лень! Но, однако, не плывет рыбина. Я размышляю: чего ж она…