Новый год на носу, заскучали карманы по премиям,
холодильники жаждут ломиться к приходу гостей
скоропортящимся бухлом и копчёным временем.
Время прождано дымом вестей-новостей до костей.
Ожидание мается, ходит курить на лестницу,
ест лапшу с ушей, за ответ покупает вопрос.
Пятьдесят январей ходит жизнь по девятому месяцу.
Ждёт родня. Врёт узи. Не отстанет никак токсикоз.
С новым утренним годом, душа моя. В новой ермолке
в старой кухне, качаясь с пяточки на носок,
мелет вечный емеля призрачный…
Аметистом в дружной друзе,
в простынях-подушках-кошках,
только что лежал на пузе,
шлёп — стоишь на ножках.
К потолку хребет до хруста,
выдох-вдох нетерпеливо.
Отчего такое чувство,
что внутри цветёт крапива?
На костях менялась мякоть,
жизнь меняла гнев на милость.
Папа научился плакать.
Мама разучилась.
Маши кашами питались,
рамы чистились от пыли.
Вот и снова вопросы тебе, вечно занятый мистик: где ты, как ты… И что мне подумать — не знаю сама… Я наивно гадаю по россыпям ивовых листьев — но они говорят только то, что наступит зима…
Вот и снова — пишу… Просто так. Не дождавшись ответа…"Не прощаюсь…" - добавлю опять в завершение строк…
…Растворилось в закате дрожащее марево лета…
…А в глазах у тебя, отражением чуждых дорог, золотистые искры — по карему омуту ночи… Потеряешься вмиг, если глянешь на них невзначай… Много куришь… Не спится —…
Странная ты сегодня: лечишь от скуки пальцы медленным чайным паром. Даром, что праздник, свечи… Вечер — почти инферно. Это, наверно, в жизни первый такой — ничейный…
Ночью не ходит время — точит и точит стрелки, мерно клюет запястье… Счастье — оно бывает? Если бы знать наверно! Если бы — хоть глазочком: счастье — оно какое? Может, как тот, на стенке, славный, почти щекотный глянцевый белый кролик?..
Если б — когда куранты стонут свое «двенадцать», всхлипнуть бокалом об пол; храбро оскалив душу,…
«Нет, я не Байрон. Я другой, еще
неведомый изгнанник»
(Михаил Лермонтов)
“...Привет, поэт, ну как твои дела? Небось,
оголодал в своём застенке. Ты ж завалил два письменных
стола кубическими метрами нетленки. Растёт, и не по дням, а по часам твоих произведений кубатура…Дружище, ты задумывался сам, кому нужна
твоя сетература?
...Читателям? Уволь. Им вечно лень вникать не только в
стих, а даже в сонник, твоя космогоническая хрень
нужна им как корове Панасоник,...»
(Алексей Порошин).
И я не Байрон. Даже не Шекспир. Взывая к музе после кружки пива, расхристанной души кровавый пир, пожалуй, опишу довольно криво. Что ж, как смогу. Как дадено. И вот своим уменьем скорбным не блистая, пляшу гипотетический гавот на чьих-то чувствах. Рифм шальная стая да горстка строк — пожалуй, все, что есть сегодня на кармане, потому как стихи писать — невелика и честь, а платится за них… Сплошная мука…
И пишешь это «нечто», как сумел, наивно утешаясь: понарошку не стал бы с щек стекать слоями ме…
Он снова шагает по старым кварталам,
несёт чепуху, наклоняется к окнам…
Такой же, как Город, —
из прошлого соткан,
такой же, как Осень, —
из медного сплава.
И люди ему улыбаются грустно, —
никчёмный старик в удивлённых калошах…
Трамвай остановится, будто нарочно,
вздохнёт и… помчится по старому руслу.
Мигнёт равнодушно пустой перекрёсток, —
здесь шелест надежд под ногами любимой…
Он видит себя, проходящего мимо,
а раньше казалось, что это непросто.
Раскинув по пространству имена,
Всех звёзд, галактик, их открытий,
Найти связующие времена
Всех прошлых, будущих событий.
Где центром настоящее, как клин
И вакуум, как океан вскипает,
И «над», и подпространством обозрим
Течет туда, откуда вытекает.
Невероятность, вероятнее себя:
Есть лабиринт, есть «свет в конце тоннеля»,
Есть ля-бемоль, есть ля-диез и просто «ля»,
Звучаще ветрово в вершинах елей.
Звучит вселенная, ей вторит волново
Своим кипением пустопорожняя монада,
Лишь только закрою глаза я —
И снова подвластен виденью,
Что серой полночною тенью
Приходит, в сознанье вползая.
Алеют надменные канны.
Белеют во мраке колонны.
А между, как белые клоны —
Бесчисленные истуканы.
Вне мира, вне иней и яней,
Вне жизненной суматохи
Теснятся молохи эпохи
Прижизненных изваяний.
Им скульптор не вылепил тела,
Но лик проработал чеканно.
Она бежала от бомбежки…
Собака… жалкая немножко.
С каким-то бешенством в глазах…
…ей думалось — идет гроза.
Осколки стёкол среди камня…
Она бежала, лапы раня.
И голод гнал её куда-то…
Быть может в логово солдата.
Когда — не помнит псина — ела.
В надежде, рвущейся из тела,
Желала отыскать приюта,
Тепла собачьего уюта.
Но тщетно! Улицы пустынны.
С разбитой утварью вдоль тына