«Там день и ночь моя рука целует твою руку
Любовь не может час одна, а люди — друг без друга».
(Михаил Гуцериев)
Не знаю я наверняка, как это получилось,
Но моя правая рука, мне кажется влюбилась.
Она целует твой портрет с заката до восхода,
И мне теперь покоя нет в любое время года.
Она готова каждый час любить тебя так страстно,
Что мой мужской боезапас расходует напрасно.
А мне уже не двадцать лет, и я совсем не мальчик,
И сил уже, признаться, нет на этот ваш романчик.
Край мой отчий — прикаспийская низменность
или вмятина от ангела падшего.
Я к нему приговоренный пожизненно,
что едино с погребением заживо.
Хочет к небушку душа, тянет крылышки,
а до небушка-то, ох, как далеченько…
— Господь-батюшка, — кричу, — дай мне силушки.
Отпусти грехи. Ты строг, да не мелочен.
Обессиленный стою на дне ямы я,
а Господь мне говорит укоризненно:
— Потерпи еще, душа окаянная.
Ты сюда приговорен лишь пожизненно.
«Мы не умеем подавать калекам.
Какой-то стыд отводит нам глаза…»
Так я писал пятнадцать лет назад,
но всё проходит. Время — лучший лекарь.
Мои глаза не ведают стыда,
хоть и не чёрств я сердцем, господа.
Зажав последний рублик деревянный,
миную строй просящих подаянье
спокойно, будто бы на мне — броня.
И только отмечает взгляд усталый,
что в том строю есть промежуток малый.
Быть может, это место — для меня.
— У Эвридики скверная привычка —
чуть что не так, опять бежит в Аид (хронический какой-то суицид!),
и ждет у врат, нахохлившись, как птичка.
А мне перед Хароном — просто стыд.
Старик мне льстит и денег не берет.
Всё«спой» да «спой», а голос уж не тот…
А хорошо на Стиксе в час вечерний.
Такой покой! Как никогда, нигде…
Скользит неслышно лодка по воде,
и хочется довериться теченью
и плыть, и плыть…
Да Эвридика ждёт.
Первое января запоминается лучше всего. Потому что это тот самый день, когда ты перестаешь врать себе про чудеса, которые так и не случились. Собственно, они и не должны были случиться, да ты и сам знал об этом, поэтому смысла расстраиваться нет.
Я люблю Первое января. Этот день самый честный. Каждый раз в этот день я просыпаюсь с одним и тем же ощущением. Я лежу с закрытыми глазами и слушаю тишину. Потому что эта тишина сегодня особенно хорошо слышна после всех этих ночных хлопушек, петард, пес…
Давид Израилевич был портным. Не простым портным, а брючным. Брюки он называл исключительно бруками.
-Видишь ли, деточка, бруки, это совершенно не то, что вы думаете. Вы же, чтоб мне были здоровы, думаете, что-то, что вы натягиваете на свой тухес не имеет никакого значения, главное, чтобы этот самый тухес не был виден, можно подумать кому-то до него есть дело. На самом деле бруки скажет о вас и о вашем тухесе, который вы так стараетесь скрыть, намного больше, чем вы думаете. Бруки это искусство…
Какая бы смелая, глубокая или озорная мысль ни пришла вам в голову — необходимо учитывать, что эта мысль:
1) Уже была походя высказана в забытом произведении забытого русского философа 1860-х годах;
2) Уже была с блеском оформлена в нашумевшем эссе знаменитого, но неизвестного вам французского философа в 1910-х;
3) Уже стала главной темой знаменитой книги британского психолога, сбежавшего от фашистов из Венгрии, вышедшей в 1959-м;
4) И уже по меньшей мере двое американцев заработали на ней кучу денег: первый — сняв фильм, получивший«Золотой глобус» в 1995-м, а второй — написав книжку самосовершенствования в 2008-м.
Когда-то ещё недавно, позавчера, а на самом деле 25 лет тому назад — у всех старшеклассниц был примерно одинаковый набор косметики: тени-рыбки, тональник Балет, перламутровая помада Руби Роуз, механический карандаш Живопись и Ленинградская тушь «плюнь-намажь». У мам косметика была получше: у всех на работе была некая коллега, через которую можно было достать пудру Ланком и тени Диор. А нам вполне хватало балета с рыбками. Слова «визажист» тогда ещё даже не придумали, поэтому все красились кто во…