Анна Петрова0

Вокруг фонарей, стоявших перед нами на краю тротуара, сияли дрожащие оранжевые нимбы. В сгущавшемся тумане начиналась сказочная игра света. Майские жуки, охмелевшие от ароматов, грузно вылетали из липовой листвы, кружились около фонарей и тяжело ударялись об их влажные стёкла. Туман преобразил все предметы, оторвав их от земли и подняв над нею. Гостиница напротив плыла по черному зеркалу асфальта, точно океанский пароход с ярко освещенными каютами, серая тень церкви, стоящей за гостиницей, превратилась в призрачный парусник с высокими мачтами, терявшимся в серовато- красном мареве света. А потом сдвинулись с места и поплыли караваны домов…
Мы сидели и молчали. В тумане все было нереальным-и мы тоже.

Стены бара расступились, и это уже был не бар-это был уголок мира, укромный уголок, полутемное укрытие, вокруг которого бушевала вечная битва хаоса, и внутри в безопасности приютились мы, загадочно сведённые вместе, занесенные сюда сквозь сумеречные времена.

-Дорогая, тот дикарь обидел тебя? Я повыдергаю ему руки!
-Дорогой, опять ты со своими глупостями!
-Тогда почему ты плачешь?
-Когда то мы тоже умели так любить!
-Я выдеру ему все, клянусь!
-Успокойся, он меня даже не видел! Я подсматривала за ним из-за валуна.
-И что он делал? Может мне тебе что-нибудь вырвать?
-Ах, солнце, моё, я так люблю, когда ты меня ревнуешь! Ладно, слушай, он говорил:"Я люблю вас, облака! Я люблю вас деревья! Я люблю вас скалы!"
-Ничего не понимаю! Он правда тебя не трогал?

-

Я очень предусмотрительная: не стала ёлку наряжать-теперь мне её убирать не надо!

Мышников бывал в бубновском доме почти каждый день, что его тяготило, возмущало и заставляло молча негодовать. Мышников, всесильный и заставлявший всех чувствовать свою тяжелую руку, ничего здесь не мог поделать. Так хотела Прасковья Ивановна. Стоило ей прислать безграмотно нацарапанную записку, и он беспрекословно исполнял каждую букву, кажется, даже неистовые грамматические ошибки. Прасковья Ивановна писала:"соводни","намедни","делашь","куфня","леменция" и т. д.Мышников дошёл до того, что был в восторге от такого правописания. Ведь это писала Прасковья Ивановна, а все, что она делала, конечно, хорошо.

«Устраивался круг и Полуянов пускался в пляс. Харитина действительно плясала русскую мастерски, и мать только удивлялась, где она могла научиться разным вывертам. Такая пляска заканчивалась каким-нибудь неистовым коленом разудалого исправника: он начинал ходить колесом, кувыркался через голову и т. д.»

Нравился девушкам и другой брат, Емельян. Придёт на девичник, сядет в уголок и молчит, как пришитый. Сначала все девушки как-то боялись его, а потом привыкли и насмелились до того, что сами начали приставать к нему и свои девичьи шутки шутить.
-Емельян Михеич, расскажите сказочку! Емельян Михеич, спойте песенку!
А Емельян Михеич сидит и только молча улыбается. Самые смелые девушки кончали тем, что стали примеривать на него невестины наряды, надевали на него чепцы и шляпы и хохотали до слез. Одно появление Емельяна уже вызывало общее веселье, и девушки нападали на него всею гурьбой, как осиное гнездо. А он все молчал и только улыбался. При нем не стеснялись и болтали все, что взбредет в голову, его же тащили во все девичьи игры и шалости, теребили за бороду, целовали и проделывали всякие дурачества, особенно когда старухи уходили после обеда отдохнуть. С другими мужчинами не смели и сотой доли того сделать.

Утром ужасно болела голова. Разлепив тяжёлые веки, долго пялилась на окно. Занимался обычный для этой планеты серенький денек. Солнца как такового тут и не знали из-за большого количества метеоритных обломков и космической пыли в ближнем космосе. Для аборигенов это, очевидно, было и к лучшему, мощности их светило было несусветной и могло бы легко все живое обратить в прах!
Чера осторожно потрогала красные листики сидящего в баночке на окне растения. Они сразу же испуганно скукожились, но скоро с…
… показать весь текст …

Почему никто не спорит, когда я говорю, что мне пить ни к чему?

…Будущее Европы немыслимо вне крепких экономических связей с Советским Союзом.