С невидящими глазами я сидел и вспоминал. Щелк щелк… Четки. Лихорадочные пальцы ловко крутят четки. Отвернулись родные. Щелк щелк. Какая странная вещь память. А вот и любимая ушла. Щелк щелк. Четки. И память. А вот и друзья отвернулись. Ну вот… Щелк щелк. Щелкают. И память… Все помнит. Даже противно как-то. А вот и один остался. Помню первые дни. Щелк щелк. Потом стало легче. Ну да ничего. Жить можно. Щелк щелк. В конце концов каждому по делам его. Эта мысль утешает. Немного. Щелк щелк. Но все же лучше чем пустые несбывшиеся надежды. Ладно. Пора идти. Щелк щелк. Я положил на стол обойму.

Тусклая лампочка редко моргала. Свет был холодный и безжизненный. Он был настолько слабым что границ комнаты не было видно. Создавалось впечатление что комната была бесконечной. Освещала эта лампочка только сидящего под ней человека. Это строгое кресло было единственным предметом мебели здесь. Во всяком случае в пределах видимости. Недалеко на стене висел портрет. Человек долго смотрел на него. Лампочка мигнула. На секунду портрет исчез в темноте. А когда лампочка снова вспыхнула то на мгновение свет успел показать ярко сверкнувшую слезу, человека сидящего в кресле.

а может, ну их, все эти можно-нельзя и что-из-этого-вообще-выйдет,
решимся уже на глупость, поверь, еще не последнюю в нашей жизни,
махнем на запад, осядем в полупустой амстердамской квартире
с цветущими кактусами на окнах, и никого кроме в этом безумном мире.
и по утрам, укутавшись в простынь, шлепать по залитому солнцем полу,
тебе — наблюдать, мне — играть тобой и лучами… и никаких недо- и полу-
признав никчемность одежды, завтраков, разговоров… а то что между
воздушными снами и солнцем — буде…
… показать весь текст …

Новый День. Финал. Прошел год. Дело шло к свадьбе) и я выпал из состояния анабиоза и снова начал радоваться жизни… И вроде бы все было хорошо… Но на душе было мрачное тяжелое предчувствие неотступной беды. — о чем задумался милый? — спросила она. Я не хотел ее пугать. вместо ответа я поцеловал ее… Глядя в эти искренние глаза становилось непонятно как я существовал прежде. В этих глазах отражалась и любовь и нежность… И преданность с надеждой. -все хорошо все хорошо пробормотал я… Выскользнув из …
… показать весь текст …

Не знал, что нельзя таких не-в-себе-особ любить? У них что ни день — на лезвии танцы. А ночь — причем, каждая! —  слиток чистейших проб… Ну, ты-то куда?! Убьет в начале дистанции.
Им любить заело. Зашкал эйфорина в крови (называй, как хочешь) Жизнь — копирайт шоу… в нем не будешь лишним, как и не будешь vip. А закончится на раз-два. Кивнет — и пошел ты.
За ворот пустит сотни холодных игл, *тебе позвоню сама* пережмет воздух. Мог ли ты знать… ставки у этих игр осознаются, когда уже слишком поздно. Сожрет изнутри, вздернет на первом *нет* Уйдет без объяснений и предысторий.
И так хреново будет сходить по ней с ума, но и после останешься априори должным всему земному за всеобъять, которую посягнул испытать. Без искл.
Так тело дробит до тысяч и тысяч искр.
В сердце заходит… по самую рукоять.

Ты — альфа, омега. Я бьюсь где-то между, средь букв. В попытках понять, как работает магия слова… Понятен мне шёпот по лёгким движениям губ, но смысл ускользает, и дверь закрывается снова. Я руку тяну, я хочу причаститься водой /что станет вином, если я расскажу ей о боге/. Но эта вода обращается только виной, и делится слово /банальная клетка/ на слоги. Из этих слогов прорастают потом города, слагаются люди, рифмуя друг друга по двое. Ты — альфа, омега… Но я между ними строка, чужой алфавит, что до срока упрятан в неволе.

Но бойся, когда я взломаю таинственный шифр, когда я скажу громким голосом «Слово и Дело». Окажется яблоком твой восхитительный мир, зажатым в ладони моей до отчаянья смело.

Разве знаешь ты равного мне, моя рыжая Энн, кто грешит так же смело в твоём двадцать первом столетьи? Словно тайная метка стоит на обычном билете в этот маленький мир с бесконечным количеством сцен. Не украден он, нет — куплен честно за несколько пуль /эта плата проста, но ведь богу другой и не нужно/. Пока жив и звучишь /хотя голос и груб, и простужен/ не поймает тебя ни один королевский патруль. Центр мира всегда — там, где ты открываешь глаза. Если это не так — значит, их открывать и не стоит…
… показать весь текст …

оставь меня тихонечко расти, у самого края обрыва в безупречность…

Она давно не ждет перемен. Она не ищет плохих новостей. И в этом море житейских проблем она скопила «вконтакте» друзей. Ей каждый свой беспокойный сон легко и просто растолковать. И станет мухой раздутый слон — она всегда умела прощать. И кто-то рядом — совсем не родной -заварит чай и накинет плед. Совсем не супер, совсем не герой. Но закрывает ее от всех бед. Крутиться белкой в своем колесе. И на работу бежать к девяти. И склеить счастье, понятное всем. И верить в правильный выбор пути. А по субботам, со списком — в «ашан». Как у обычных семейных пар. Они присмотрят в «Икее» диван, потом с друзьями зайдут в суши-бар. И ей удобно вроде бы жить. Давай, смелей -узаконивай брак. Но вот нахлынет — и хочется выть, а не хранить домашний очаг. Ведь где-то там далеко-далеко гуляет весело пьяный дурак. И с ним непросто, и с ним нелегко. Но без него невозможно никак.

Жара влюблённых гонит в лес…
…в поля… в луга… в зелёный морок,
где редкий луч крадётся вором сквозь строй теней и хвойных месс,
сквозь плен когтистой тишины, зажавшей свет в еловых лапах.
Иду на зов… на звук… на запах…
Так оживают наши сны.
И голос твой меня ведёт к живым урочищам янтарным,
петляя нитью Ариадны по кромке топей и болот.
…
Хруст.
Перевёрнутый июль.
Шкала сосновых вертикалей смолистой патокой стекает
по капле… мёдом… в вязкий нуль —
застыв
… показать весь текст …