Ангария

Дорогие щеки, я вас не буду больше улыбать, потому что вы пускаетесь во все тяжкие, и мне неудобно перед миром. Когда я вас не улыбаю, а стою скорбно-неподвижно, или когда вспоминаю о вас и пытаюсь втянуть вовнутрь, то еще ничего. Но когда вас растягиваешь из-за улыбки, вы считаете, что можно удариться в горизонтальный разгул, а это неправильно. Всю жизнь я считала, что нужно бороться с надбровными дугами, потому что преподаватель по анатомии, удивительный высохший старик в черном, как-то проскр…
… показать весь текст …

Лохматый пес неопределенной национальности шагал неспеша. От зеленого забора до синего. От синего до зеленого. Лениво брякала железная цепь, на которой сидел пес.
Неподалеку остановились две вкусно пахнущие женщины. Одна держала на поводке собачку, которых пес в жизни не видел. Откуда ему, серому, было знать, что голубая изящная овечка называется «бедлингтон»?!
Скосив на барбоса черные с поволокой глаза, бедлингтон сказал:
— Хеллоу! Эй, псина! Как тебя там?!
— Тузик, сэр!
— О, Тьюзик! А мен…
… показать весь текст …

Мужчины и женщины слишком разные, чтобы их сравнивать.

Когда человек в семейную жизнь входит, он должен знать, что его будут
доить. Если он детей заводит, то он должен знать, что его будут доить
всю жизнь. Если он себе учеников заводит, он должен знать, что будут
доить. Если жену заводит, должен знать, что будут доить. Если
родственников заводит, будут доить тоже. Надо просто знать, сколько у тебя «молока» внутри, сколько можешь дать. Если ты вообще
не хочешь «молока» давать, тогда тебе придется туго. Надо что-то
отстегивать, никуда не денешьс…
… показать весь текст …

Сижу-лежу больная и злая. Столько дел, ну столько замечательных дел надо сделать, а я как плавленный сырок с истекшим сроком годности. И вот тут бы посворачивать нервы кому-нибудь, настрой такой раздражительный, вот прямо бери и сворачивай. Но дома нет никого, только кошка Муська и хомяк Мультиварка. Хомяк Мультиварка спит, он всю ночь крутил колесико, спасал мир (ну да, а вы думаете почему мы все еще хоть как-то существуем? Благодаря хомяку Мультиварке, который крутит колесико жизни по ночам)…
… показать весь текст …

Была взята в плен. Захожу на одну кафедру по делу, нужно было N увидеть. А там красота невозможная, примерно трехлетнего возраста, с косичками и носиком-пипочкой. Маме помогает работу работать. N вот-вот должна подойти. И стали мы с красотой невозможной зайчика рисовать, вернее, она командовала, а я исполняла. Зайчик был «девочой», в одной руке — «моровь», в другой — «апуста». Красота невозможная букву «к» категорически не выговаривала, но я ее понимала, потому что сама, когда волнуюсь, половину алфавита глотаю. Нарисовали глазки, носик, ушки, платье как у принцессы. Иногда красота невозможная лихо сползала с моих коленей, потому что юбка скользкая. И тут заходит N, я хочу прервать мастер-класс, чтобы поговорить, но красота невозможная как паучок вцепилась в меня, своими крепкими ножками как-то за юбку схватилась и не выпускала, пока не я нарисовала мячик и бантики. Пять бантиков.
Потому что все ерунда, эти серьезные взрослые работы, а зайчик — это очень важно, очень. Вернее — «зайчи»

Как я уже писала, решила сделать куриное заливное на Пасху. У нас разделение с мамой в этом смысле — она делает прекрасный русский холодец на Рождество, я же — пасхальное заливное, несколько европейский облегченный вариант, но вполне. Весь день я варила курицу, цедила бульон и смешивала его с желатином. В красивой кастрюльке под медь. Поставила остывать на окошко, нарезала морковки-лимона-огурчиков. Довольная собой, пошла к компьютеру.
Возвращаюсь на кухню, сидит Сам, пьет чай. Сдержан. Преисполнен. В размышлениях.
— Я, — говорит, — решил тебе помочь и кастрюльку вымыл.
— Как! — вскричала я, — Там была заготовка для заливного!
— Да, — ответил Сам, — Я заметил, что какая-то жидкость булькала.
Мир рухнул. Заливное накрылось, как рубль в павловскую реформу.
-Ягодки я тоже выкинул оттуда, их никто не ест все равно, — продолжает Сам.
Милыыый, милыыый, это он компотик вылил. Ну и фиг с компотиком-то.

В последний понедельник зимы все схлопнулось — начало Великого поста и вполне себе мясоедский Сагаан, зябкий пронзительный ветер и капроночки на ногах безбашенных барышень. Безбашенных в прямом смысле: идут без головного убора, волосы хлещутся, нос красный, коленки синие, красота и молодость, отвага и цистит, гламур и менингит. А ты в берете и шубе и с тяжкой думкой: продует берет или нет, надо было все-таки зимний надеть, а не красный, потому что красный — одинарный. А девица — чпок! и на наледи упала, а ты: «Все-таки, красный, надо как-то участвовать в этом общем безумии призыва весны.» А девица звонко так: «Етить твою мать!» и дальше поскакала, а ты: «Ну да, ну да, весна-красна, приди-приди, уа-уа!» А позади опять кто-то чпокнулся и заетитничал.

Я видела в троллейбусе двух мужчин. Один тонконогий, молодой, в сложносочиненной модной прическе — по бокам сбрито, а на макушке трапеция уложена слоем лака, наверно, для древесины, потому что блестело и топорщилось. Другой — большой, пожилой, в шапке до бровей, сидел по-хозяйски, а под сиденьем — кофр с инструментом и трос, таким унитазы вроде чистят, каналью всякую. Тонконого-лакированный выбежал и цоп-цоп-цоп! между луж поскакал газелькой, потому что подошвы белые и грязно кругом, фу-фу-фу. А тросоноситель вслед ему тяжело смотрел, просто смотрел и думу какую-то тяжелую ворочал: вот то ли в лужу мысленно макал, то ли трос в ухо вкручивал, а может сына своего вспоминал, как-раз возраст совпадает, да и понятно что на простой, хорошо унавоженной почве произрастают разные цветочки с пестиками и тычинками.

Как жаль, что все размножаются, а капсульная кофеварка — нет. Так бы отпочковалась бы от домашней маленькая, я бы в мастерскую унесла, попивала бы себе кофеек вкусный. Так-то я завариваю, когда прихожу утром, стеклянный френч-пресс, выпью горячим чашку-другую и убегаю. Потом снова прихожу, с лекций например, и пью остывший кофе. Иногда остается на «после обеда», и вот тут самый грех: после обеда мне кофе не показан, сердце шалит, а хватанешь глоток-другой и чувствуешь себя разнузданной шалуньей, вот такой свободной себя чувствуешь, ну как будто перед тобой поля-луга, лето и много ничегонеделанья, и ты бежишь себе босиком и ничего не должна-обязана, вот просто свобода и все. И отвалите все.
Потом глоток холодного послеобеденного кофе растворится в твоем усталом организме, и снова склонишься над столом и работаешь-работаешь, работаешь.
Но все-таки грешочек был, и улыбаешься этому тайно.