Равиль

В таежной глубинке, в удаленном селе. Божьи знамения случились. В местной церквушке на оконном стекле. Лики святых проявились. Красками стали наполнятся черты. И солнечным светом упали. На пол пред амвоном, оставив следы. Лики святых да стрежали. Иконы вдруг мирой заплакали все. В тот час шла обедня и паства. В слезах преклонилась Божьей росе. Знамениям Божьим прекрасным.

Танцплошадка городская. Пятьдесят копеек вход. Тихо музыка играет. В круг никто и не идет. Все по стеночкам тусятся. Как обычно ждут зачин. Попросил я вальс осенний. Нашел девчонку, закружил. Шопена вальс нас нес по кругу. Мы были в танце лишь одни. Я нежно вел свою подругу. От ветра слезки потекли. И мы кружили, уносились. В осенний вечер сентября. И листья желтые ложились. Под вальс Шопена где я, она…

Ну вот и дожили. И наши люди подобно попугаям. Ударились в движение *Чайлд-фри*. Не знает кто что это: объясняю. Бездетность добровольная, и даже при создании семьи. Но правда не семья то, а сожительство двух плотей. Союз двоих, чтоб дни и годы скоротать. И разбежаться чтоб легко, в союзе нет какой-либо заботы. Вот до чего дошли С такими Родину лишь прос… ать. Конечно понимаю, женщины ответят. *Мол сам попробуй и хоть раз роди*. Ну что ж поделать коль только вы на свете. Способны чудо маленькое произвести. И то, что трудности у нас в стране и их не мало. И что фигуру портят роды в пух и прах. Но если в браке Счастье и Любовь и есть начало. Тогда и трудности будут легки во всех годах.

Уходит лето и в дождях прощание. По нашим дням льют слезы небеса. По лету нашему, по редким и коротеньким свиданиям. Когда огнем пылали две души, сердца. А скоро осень. золотой поры очарование. Я так хочу чтоб наше лето было в нем. Что в золоте листвы продолжилось весны той начинание. Чтобы сердца от чувств светились пламенным огнем

В городке провинциальном праздник, оживление. Из столицы привезли театропредставление. Афиши театральные на тумбах городских. Зовут на представление на этих выходных. И встрепенулся город: работный люд и знать. Зашили белошвейки, сапожники тачать. Платья и капоры, картузы, сапоги. Чтоб в эти выходные в праздничном идти. Фонарщики забегали, меняли фитили. Чтоб площадь театральную погрузить в огни. Мостовую драяли с острога молодцы. Ущерб, что накануне трактиру нанесли. Оживился город, праздник к ним пришел. Артистов из столицы случай вдруг привел.

Смотрю на Россию и диву даюсь. Базарная плошадь, вертепы да куклы. Уничтожают Отчизну свою. Карман набивают, а в заклад наши судьбы. Промышленность напрочь в стране извели. Оставили то, что велели не трогать. А может и так, что давно продали. Ведь нас и не спросят: мы для них неба копоть. И строят повсюду вертепы свои. А чтобы заводы? На то денег нет. И то, что народ в нищете, на мели. Их не тревожат, слышим ересь в ответ. Законов приняли, юристы плутают. И все как один супротив россиян. Их это впрочем совсем не смущает. Для них их законы, как корове баян. А что натворили с образованием. Учат детишек галки вставлять. Повально невежды, мыслят как с опозданием. И смотрят в рот, тем кто сможет больше подать.

Киоск на остановке: в нем продают цветы. Зашел туда и вижу: роза чайная в росе и вся дрожит. И продавец совсем юнна, в глазах усталость, нет мечты. Скорей бы день закончить и убежит. А роза чайная останется и под светом фонаря. Что светит ненавязчиво, чтоб поддержать подружку. Вздыхает с облегчением, не дует вентилятора ветра. И можно сбросить росу холодную, что лили на нее по утру. А утром вновь воспрянет, прогонит дрожь, озноб. И будет ждать того, кто заберет ее. А юнна девица польет водой ей лепестки взахлеб. И сядет у компа, нет дела боле до нее. А роза будет ждать, дрожать, и лепестками стряхивать росу. При свете ламп смущаясь и тревожась предназначению .*Когда? Когда же заберут в тепло мою красу. Где я открою лепестки свои любви и откровению.*. Не стал я более смотреть той розы боль. Забрал ее домой, поставил в угол красный. Дал сахара в водичку, и отодвинул света соль. Пусть открывает лепестки свои прекрасны.

Наверно скажут: вот подался в ренегаты. Позвольте, но я так скажу. За наших женщин встать щитом когда-то. Наверно надо, или что? Я не пойму. Мы любим их от загса год, два, иль чуть поболе. Потом авоськами завесим, сверху мы. И вот она нас прет как вол в неволе. А мы орем: не так идешь, не так несешь да тише ты. Не ренегат я просто встал на их защиту. Они ведь наши жены, матеря. Да и любовницы. бывает и такое. И надо жить любовью, не потребления для.

Мужик сегодняшний не тот. И в этом часто убеждался. Приходишь на заявку, там или пьян иль не дает живот. Или не хочет да и не пытался. И вот исполнив в полной мере сей заказ. Я слышу, что оплачивать не хочет. Мол мог и сам, но сил нет в этот раз. А вызвала жена, зараза и хлопочет. Не тот мужик, обабился в конец. И потому прекрасный пол взял инструменты в ручки. Все сами, сами, ну, а муж свой бережет конец. Исполнить долг супружеский чтоб кое-как, и то в в канун получки.

Я строил дом, чтобы собраться в нем. Большой семьей и за одним столом. Чтоб детский смех и суета. брождение по дому. Я так мечтал свой дом иметь, но вышло по иному. Теперь мечта стоит. как памятник ее. И пустотой наполнено пространствие. И лишь одна моя душа в нем мается. В тенях ночами из углов и кается. Но вот случилось и сколько же так быть. Ночами я смотрю на звезды, со свечами говорю, чтобы не забыть. Чуть-чуть тепла. Но нет. Они не могут дать. Тепло душе, чтоб менее страдать. Казалось бы уже и время убежало вспять. Не надо вспоминать, сердце терзать. И вроде в образах является лик юнный… Но только память все кружит-кружит, и возвращает в дни мои, прошедших будней.