Жил-был мужчина, который врал. Всегда и везде. Он плел кружева «поэтической правды», потому что реальность казалась ему слишком обнаженной, постыдной и опасной. А ложь была его уютным одеялком.

Почему? Быть может потому, что сперва в детстве его родители разводились с грацией двух бензопил. А потом он сперва жил у папы-физика, где нужно было цитировать Стругацких, презирать гуманитариев и нельзя любить мать. Затем у мамы-астролога, где нужно было верить в карму, чистить чакры и нельзя скучать по отцу. А через пару лет его и вовсе отправили к бабушке в деревню, где вообще не положено было иметь «своих» чувств. И чтобы выжить и не сойти с ума, маленький он научился виртуозно мимикрировать, выстраивая защитный купол из патологической лжи. Потому что для него любая правда была отравлена, а ложь стала щитом, спасающим от радиации реального мира.

Психика ребенка похожа на нежный росток. Если поливать его ледяной водой из брандспойта под огромным давлением, росток не вырастет — его сломает. Если обычный ребенок собирает свою личность, как конструктор, медленно приклеивая детали опыта друг к другу, то у детей, которых в детстве так колыхало, нет времени на «склейку».

Хелена Дойч, психоаналитик, в 1942 году пишет о феномене личности «как если бы», которая формируется у детей, лишенных права на собственное «Я».Когда ребенка бросают из одной среды в другую (от отца к матери, затем в приют), ему приходится постоянно менять маски, чтобы его просто не отвергли. У него нет безопасного пространства, чтобы понять: «А какой я на самом деле? Что я чувствую?» Внутри него не успевает сформироваться то, что Дональд Винникотт называл Истинным Я. Там образуется звенящая, холодная пустота. И тогда человек включает режим безупречной имитации: он не живет, а играет в жизнь. Он берет в аренду чужие жесты, мысли и ценности и становится идеальным хамелеоном — удобным, бесконфликтным и незаметным («отрицательная благость»).

«Отрицательная благость» — это маскировка. Это не доброта, это безопасная бесцветность. Человек «как если бы» смотрит на других и впитывает: как смеяться, чтобы улыбка была уместной; как молчать, чтобы тишина не давила; как горевать, чтобы не смутить окружающих. Он полон чужих фраз и чужих интонаций. И привык быть функциональным. Как кресло — удобно, не спорит, не выделяется. Его можно подвинуть к окну, можно в угол, можно поставить на балкон — кресло не обидится, у него нет мнения о своем местоположении.

Но у кресла есть одна тайная, страшная особенность: раз в несколько лет его деревянный каркас трескается от напряжения. Не от того, что его передвинули, а от того, что его никогда не спрашивали: «А тебе здесь удобно?».И этот треск — не ярость. Это запоздалый, неуклюжий, детский крик: «Я тоже что-то вешу! Я тоже занимаю место!». А после крика — стыд. Потому что мебель не должна кричать. Она должна быть благодарной за то, что её вообще взяли в этот дом. И вот она снова затихает, становится мягче, незаметнее, извиняясь за свой жалкий треск. Ярость, которая прорывается раз в несколько лет, — это бунт запертого в подвале Истинного Я.

Знаете, патологическая ложь людей «как если бы» — это не прожектор нарцисса, который светит на себя, чтобы все видели, какой он король. И не скальпель социопата, чтобы вскрыть чужой кошелек или сердце. Это даже не бронежилет, чтобы защититься от стыда. Это фабрика снов, у которой сломался вентиль. И теперь человек создает параллельную вселенную просто потому, что его мозг не может выдать чек из магазина «Реальность». Ему не нужны ваши деньги, секс или ваши слезы. Ему нужен воздух. И этот воздух — выдуманный сюжет, как бы грустно это не звучало…

Клинический психолог