Одна женщина спросила меня, почему ее мучают панические атаки, ведь ничего травматичного в ее жизни не происходило. Или она просто об этом не помнит…
Когда я была маленькой, мультфильмы по телевизору показывали редко и строго по расписанию. Но почти в каждом доме был проектор и диафильмы (серия статичных изображений на пленке, объединённых общим сюжетом и сопровождаемых титрами). И это было вечернее таинство — свет проектора «оживлял» картинки на пленке, а папин голос, читающий титры, наполнял происходящее смыслом.
Каждое наше воспоминание состоит из статичного образа (как картинка на пленке диафильма), — это репрезентация, и аффекта — энергии чувств (как свет проектора), который эти образы оживляет. Но если случается травматическое событие и срабатывает защита, психика вытесняет репрезентацию (забывает картинку), одновременно отщепляя от нее аффект. И аффект сорвавшийся с крючка образа, становится чувством, свободным от представления: ты чувствуешь ужас, но не знаешь от чего; гневаешься, но не знаешь на кого; грустишь, непонятно посему. Это невыносимо, и потому аффект начинает отчаянно искать хоть какую-нибудь репрезентацию, чтобы за нее схватиться, как потерпевший крушение в открытом море хватается за любую доску. Ему нужно к чему-то прилипнуть, чтобы снова обрести смысл, вес и возможность разрядки.
И тут может быть три варианта. Первый — свободному аффекту удается прицепиться к безопасному образу, он получает другое русло и эта связь становится фобией. Например, страх отщепляется травмой отверженности от образа матери и прилипает… к пауку. Теперь человек боится не того, что мама его бросит, а пауков. Это ложная, но вполне себе работающая связь, которая позволяет что-то сделать с аффектом. Человек говорит: «А, я боюсь пауков!» — и вздыхает с облегчением. Потому что паук — это форма, у него есть имя, от него можно убежать. От пустоты — нельзя. Во втором варианте аффект связывается с кусочком тела. И эта связь порождает конверсионный симптом. Гнев становится мигренью, а ужас — комом в горле. Ну и последний вариант- это когда аффект находит культурную форму (искусство, музыку, науку), получает разрядку и становится культурным продуктом (картиной, песней, учебой). И это сублимация.
А есть еще голос, помните? И этот голос, вроде и читает текст на слайде, связывая сюжет для зрителя (нашего сознания), но время от времени перевирает его, то смягчая, то ужесточая, то переставляя местами абзацы, то добавляя что-то «от себя». Этот голос загоняет бесформенный свет аффекта (наши чувства) в рамки грамматики: «Подлежащее. Сказуемое. Интонация» Когда голос произносит: «А теперь будет страшно» — он меняет химию света (наших чувств). Когда он шепчет: «Ты справишься» — он создает новый образ на лету, даже если пленка порвана, и свет проектора бьет в глаза или, наоборот, погас.
В своем кабинете я часто встречаю людей, не имеющих воспоминаний о травме, которые можно было бы пересказать. У них нет образа травмы, но есть ощущении «черной дыры» и пустоты. Есть аффект, который так и не нашел для себя репрезентацию, чтобы кристаллизоваться в смысл. Их травма случилась в «до-образную» эпоху — в младенчестве, или в моменты, когда ужас был настолько велик, что кинолента психики просто расплавилась.
Прошлое оставляет на стенах лабиринта памяти невидимые насечки. И если старые раны вдруг начинают кровоточить аффектом, психика извлекает из сундуков древнее, проверенное оружие — голос, чтобы не допустить повторения пережитого когда-то краха. Что мы делаем в терапии? Мы не меняем пленку и не тушим свет. Мы предлагаем: «А давай прочитаем этот титр заново, но с другой интонацией?». И когда свет перестает жечь, картинка на слайде обретает другое значение…
Клинический психолог
© Ольга Караванова 1014
