Владимир Набоков

Мой календарь полуопалый
пунцовой цифрою зацвел;
на стекла пальмы и опалы
мороз колдующий навел.

Перистым вылился узором,
лучистой выгнулся дугой,
и мандаринами и бором
в гостиной пахнет голубой.

День умирал, я уже катил по шоссе под мелким дождиком, и, как бы деятельно ни ездили два близнеца по смотровому стеклу, они не могли справиться с моими слезами.

Смеркается. Казнен.
С Голгофы, отвалив, спускается толпа,
Виясь, подобно медленному змию.
И матери глядят,
Где под гору, в туман,
Увещевающий уводит Иоанн,
Седую страшную Марию
…

Что всякий должен знать? (эссе)

Наша эпоха, господа, — эпоха великих потрясений, тревог и поисков. Мы стоим перед грядущим будущим, чреватым переменами, и вместе с тем, подобно Орфею, должны «вычищать Авгуровы конюшни прошлого». До войны у людей была мораль, старая мораль, но теперь они мораль свою убили и закопали и написали на камне: У людей была мораль, старая мораль, но они её убили и закопали и на камне написали: У людей была мораль, но они её убили и закопали и на камне не написали ничего…
… показать весь текст …

Забудешь ты меня, как эту ночь забудешь,
как чёрный этот сад, и дальний плеск волны,
и в небе облачном зеркальный блеск луны…
Но — думается мне — ты счастлива не будешь.
.
Быть может, я не прав. Я только ведь поэт,
непостоянный друг печали мимолётной
и краткой радости, мечтатель беззаботный,
художник, любящий равно и мрак и свет.
.
Но ясновинье подобно вдохновенью:
презреньем окрылён тревожный голос мой!
Вот почему твой путь и ясный, и прямой
туманно наперёд пророческою тенью.
… показать весь текст …

«Близорукость целомудренна.»

У меня сердце чешется. Ужасное ощущение.

Какое сделал я дурное дело,
и я ли развратитель и злодей,
я, заставляющий мечтать мир целый
о бедной девочке моей?

О, знаю я, меня боятся люди,
и жгут таких, как я, за волшебство,
и, как от яда в полом изумруде,
мрут от искусства моего.

Но как забавно, что в конце абзаца,
корректору и веку вопреки,
тень русской ветки будет колебаться
на мраморе моей руки.

Бритва

Недаром в полку звали его: Бритва. У этого человека лицо было лишено анфаса. Когда его знакомые думали о нем, то могли его представить себе только в профиль, и этот профиль был замечательный: нос острый, как угол чертёжного треугольника, крепкий, как локоть, подбородок, длинные нежные ресницы, какие бывают у очень упрямых и жестоких людей. Прозывался он Иванов.

В той кличке, которую ему некогда дали, было странное ясновидение. Нередко бывает, что человек по фамилии Штейн становится прев…
… показать весь текст …

Я опять рыдал, пьянея от невозможного прошлого.