Венедикт Ерофеев

Что же, и я Россию люблю. Она занимает шестую часть моей души.

Есть языки, в которых вообще нет бранных слов и выражений, тем более нецензурных. У малайцев, например, самое сильное оскорбление и ругательство: «Как тебе не стыдно!»

— … Все ценные люди России, все нужные ей люди — все пили, как свиньи. А лишние, бестолковые — нет, не пили. Евгений Онегин в гостях у Лариных и выпил-то всего-навсего брусничной воды, и то его понос пробрал. А честные современники Онегина «между лафитом и клико» (заметьте: «между лафитом и клико!») тем временем рождали мятежную науку и декабризм… А когда они, наконец, разбудили Герцена…
— Как же! Разбудишь его, вашего Герцена! — рявкнул вдруг кто-то с правой стороны. Мы все вздрогнули и повернулись направо. Это рявкал амур в коверкотовом пальто.
— Ему еще в Храпунове надо было выходить, этому Герцену, а он все едет, собака!..

Прохоров: Мало того, этот боцман имел намерение запродать ЦРУ карту питейных торговых точек Советского Союза. И попутно — нашу синеглазую сестру Белоруссию — расчленить и отдать на откуп диктатору Камеруна Мише Соколову… У этого пса-мичмана было еще вот какое намерение… он имел намерение сторговать за океан две единственные оставшиеся нам национальные жемчужины: наш балет и наш метрополитен.

— Не мешало бы сбокуприпечности, хатаскрайности, ближектелости
— И хоть немножко повосвоясничать:)

Следует вести себя удовлетворительно. Отлично себя вести — нехорошо и греховно.

Если каждая пятница моя будет и впредь такой, как сегодняшняя, — я удавлюсь в один из четвергов!

Мое завтра светло. Да. Наше завтра светлее, чем наше вчера и наше сегодня. Но кто поручится, что наше послезавтра не будет хуже нашего позавчера?

Больше пейте, меньше закусывайте — это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма.

Можно извратить существо любого дела. Дайте мне любое существо любого дела — и я у вас на глазах его извращу.

— А плохая баба? — сказал декабрист. — Разве не нужна бывает и плохая баба?
— Конечно, конечно, нужна, — отвечаю я ему. — Хорошему человеку плохая баба иногда прямо необходима бывает.

Ты лучше посиди и помолчи, за умного сойдешь.

Не могу понять тех писателей, которые уехали. Россия — рай для писателей. Но я никак не пойму читателей, которые здесь остались. Россия — ад для читателей.
Степень бабьего достоинства нужно измерять количеством тех, от чьих объятий они уклонились.

Мне не нужна стена, на которую я мог бы опереться. У меня есть своя опора и я силен. Но дайте мне забор, о который я мог бы почесать свою усталую спину.

Цели в жизни нет. Все в жизни лишь средство, как с…
… показать весь текст …

Объяснить вам, что значит «поцелуй»? А «поцелуй» значит: смешанное в любой пропорции пополам-напополам любое красное вино с любой водкой. Допустим: сухое виноградное вино плюс «перцовка» или «кубанская» — это «первый поцелуй». Смесь самогона с 33-м портвейном — это «поцелуй, насильно данный», или проще, «поцелуй без любви», или ещё проще, «Инесса Арманд».

И все, что они говорят — вечно живущие ангелы и умирающие дети, — все так значительно, что я слова их пишу длинными курсивами, а все, что мы говорим, — махонькими буковками, потому что это более или менее чепуха.

Но ведь нельзя же доверять мнению человека, который не успел похмелиться!

Надо привыкнуть смело, в глаза людям, говорить о своих достоинствах. Кому же, как не нам самим, знать, до какой степени мы хороши?

Мне не нужна стена, на которую я мог бы опереться. У меня есть своя опора и я силен. Но дайте мне забор, о который я мог бы почесать свою усталую спину.

А почему я бездельничаю ― потому что в калашный ряд только со свиным рылом впускают, а вода только под лежачий камень течет, и т. д.

Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не ошибиться в рецептах.

«И если я когда-нибудь умру — а я очень скоро умру, я знаю, — умру, так и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри постигнув, но не приняв, — умру, и Он меня спросит: „Хорошо ли было тебе там? Плохо ли тебе было?“ — я буду молчать, опущу глаза и буду молчать, и эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжёлого похмелья. Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? и затмение души тоже. Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой меньше. И на кого как действует: один смеётся в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого только ещё начинает тошнить.»