Игорь Губерман

Сегодня, выпив кофе поутру,
я дивный ощутил в себе покой;
забавно: я ведь знаю, что умру,
а веры в это нету никакой…

Жар любви сменить морозами
норовит любой народ:
обосрёт, засыпет розами,
а потом — наоборот.

Не жаворонок я и не сова,
и жалок в этом смысле жребий мой:
с утра забита чушью голова,
а к вечеру набита ерундой.

Из воспоминаний Игоря Губермана.
Я 65-й год встречал в этом доме (доме тещи — писательницы Лидии Либединской. — Ред.). Я еще с Татой, так сказать, женихался. И в этой комнате был накрыт огромный стол. Я еще тещи практически не видел и всех ее друзей не знал. Было человек тридцать, наверное. И около каждого прибора лежал маленький кусочек иностранского мыла, обернутый в красивую бумажку. Он выглядел, как шоколад. Все брали эти кусочки мыла, восторгались, говорили: «Лидия Борисовна, где вы их взяли?» И будущая моя теща царским голосом пояснила: «Мы летели из Швеции самолетом компании „Эйр-Франс“. Я зашла в сортир, помыла руки. Нажала педаль, и выпал такой кусочек мыла. Он мне так понравился, что я подставила сумочку и держала педаль, пока мыло не перестало выпадать». И я понял, что попадаю в хорошую семью.

От марша, от песни, от гимна —
Всегда со стыдом и несмело
Вдруг чувствуешь очень интимно,
Что время нас всех поимело.

Нашей творческой мысли затеи
Неразрывны с дыханьем расплаты;
Сотворяют огонь — прометеи,
Применяют огонь — геростраты.

Я вдохновеньем редко вспыхивал,
зато, всем жанрам вопреки,
я невпихуемое впихивал
в четыре маленьких строки.

Женщиной славно от века
всё, чем прекрасна семья;
женщина — друг человека
даже, когда он свинья.

Мне часто доводилось убедиться
в кудрявые года моей распутности,
что строгая одежда на девице
отнюдь не означает недоступности.

Не стоит на друзей смотреть сурово
И сдержанность лелеять, как профессию.
Нечаянное ласковое слово
Излечивает скрытую депрессию