Генрих Гейне

Чем больше я узнаю людей, тем больше я люблю собак.

Человек — аристократ среди животных

У женщин не бывает второй любви; их природа слишком нежна, чтобы быть в состоянии дважды перенести это страшное потрясение чувств.

Когда уходят герои, на арену выходят клоуны.

Ангелы зовут это небесной отрадой, черти адской мукой, люди-любовью.

Кто глуп не бывал, хоть в начале житья, тот мудрым не будет во веки.

Я бы не сказал, что женщины не имеют характера, — просто у них каждый день другой характер.

Любовь -это страшное землетрясение души.

Женщины творят историю, хотя история запоминает лишь имена мужчин.

Острить и занимать деньги надо внезапно.

Уходит счастье без оглядки.
Не любит ветреница ждать.
Рукой со лба откинет прядки,
Вас поцелует — и бежать.
А тётка горе из объятий
Вас не отпустит, хоть стара.
Присядет ночью у кровати,
И вяжет, вяжет до утра.

Величие мира всегда находится в соответствии
с величием духа, смотрящего на него.
Добрый находит здесь на земле свой рай,
злой имеет уже здесь свой ад.

Карлик, стоящий на плечах великана, может, конечно, видеть дальше, чем сам великан, особенно, если наденет очки; но для возвышенного кругозора недостаёт ему высокого чувства исполинского сердца.

Странное дело! Во все времена НЕГОДЯИ старались маскировать свои гнусные поступки ПРЕДАННОСТЬЮ интересам РЕЛИГИИ, НРАВСТВЕННОСТИ и ЛЮБВИ к ОТЕЧЕСТВУ.

Единственная красота, которую я знаю,-это здоровье.

Там, где сжигают книги, будут жечь людей.

Свобода приелась до тошноты.
В республике конско-ослиной
Решили выбрать себе скоты
Единого властелина.

Собрался с шумом хвостатый сброд
Различного званья и масти.
Интриги и козни пущены в ход,
Кипят партийные страсти.

Здесь Старо-Ослы вершили судьбу,
В ослином комитете.
Кокарды трехцветные на лбу
Носили молодчики эти.
… показать весь текст …

Так странно они любили —
От смеха до горьких слез,
Друг друга с ума сводили,
Не смея любить всерьез.

Потом они вдруг расстались
И, видясь во сне тайком,
По жизни они скитались,
Себя не найдя ни в ком.

Счастливец поэт! Он видит дубовые леса, таящиеся в жёлуде, беседует с поколениями ещё не родившимися. Они шепчут ему свои тайны; а он рассказывает их потом на народной площади. Но голос его заглушён нуждами дня. Немногие его слушают; никто не понимает его. Ф. Шлегель назвал историка пророком прошедшего; ещё с большей справедливостью можно, кажется, назвать поэта — историком будущего.

Мудрые люди обдумывают свои мысли — глупые провозглашают их…