Дмитрий Мережковский

Ты ушла, но поздно:
Нам не разлюбить.
Будем вечно розно,
Вечно вместе жить.

Как же мне, и зная,
Что не буду твой,
Сделать, чтоб родная
Не была родной?

Надежды нет и нет боязни.
Наполнен кубок через край.
Твоё прощенье — хуже казни,
Судьба. Казни меня, прощай.
Всему я рад, всему покорен.
В ночи последний замер плач.
Мой путь, как ход подземный, чёрен
И там, где выход, ждёт палач.

На ниве богача был урожай хлебов,
Он думал: «Некуда собрать моих плодов,
Как приготовить дом к такому урожаю?
А вот, что сделаю: все житницы сломаю,
Большие выстрою и соберу туда
Мой хлеб, мое добро, и я скажу тогда
Душе моей: «Душа простись навек с тревогой,
Покойся, — у тебя лежит именье много
На годы многие: гони заботы прочь.
Ешь, пей и веселись!» — «Безумец, в эту ночь
Отнимут жизнь твою, — сказал Господь. — Несчастный,
Кому достанутся твой дом и труд напрасный?»

Дмитрий Мережковский об упадке литературы.

«Другая сила, разрушительно влияющая на литературную речь, — та особенная сатирическая манера, которую Салтыков называл „рабьим эзоповским языком“. У него стиль этот хорош, полон смертельного яда, тайного мщения и своеобразной, если можно так выразиться, злобной красоты! Салтыков владел духом народной речи. Но во что превратили эзоповский язык все бесчисленные либеральные и консервативные (ибо и такие были) подражатели Салтыкова, критики из мелкой прессы и „Будильника“, фельетонисты, обличительные корреспонденты. Насильственное и тяжелое остроумие, хитрые намеки, ужимки, сатирические гримасы — все это вошло в плоть и кровь газетного жаргона. Рабий язык может быть оправдан только высочайшим внутренним благородством и отвагой сатиры; иначе он бесцелен и противен. Ясность, простота речи становятся все более и более редкими достоинствами.литературы.»

Падайте, падайте, листья
осенние,
Некогда в тёплых лучах
зеленевшие,
Лёгкие дети весенние,
Сладко шумевшие!..
В утреннем воздухе дым, —
Пахнет пожаром лесным,
Гарью осеннею.
Молча любуюсь на вашу
красу,
Поздним лучом
позлащённые!
Падайте, падайте, листья
… показать весь текст …

Не виноват никто ни в чем: Кто гордость победить не мог, Тот будет вечно одинок, Кто любит, — должен быть рабом.

Бог — не в словах, не в молитвах,
Не в смертоносном огне,
Не в разрушенье и битвах,
Бог — в тишине.

Небо и сердце полны тишиной:
Глубже, чем все мимолетные звуки,
Глубже, чем радость и муки,
В сердце безбурном,
В небе лазурном —
Вечный покой.

1892

Бури лишь в юности сердце пленяют,
Но пролетают:
Сила ничтожна их дикая,
И после них остается одна
Правда великая,
Ненарушимая —
В сердце — покой, в небесах — тишина,

Ибо лазурь
#Вечно — безмолвная,
Недостижимая,
Так же, как #истина, полная,
Выше всех бурь.
… показать весь текст …

Страшней, чем горе, эта скука.
Где ты, последний терн венца,
Освобождающая мука
Давно желанного конца?

С ее бессмысленным мученьем,
С ее томительной игрой,
Невыносимым оскорбленьем
Вся жизнь мне кажется порой.

Хочу простить ее, но знаю,
Уродства жизни не прощу,
И горечь слез моих глотаю
И умираю, и молчу.